Предчувствие - Егор Сергеев

па́нковой да поэтской, русской – катился

велик.

Всё в перламутрах от поцелуев или истерик,

в витражном мае.

Ты ещё спрашиваешь, почему меня не берут

на телик.

Даже не знаю.

Обрётший известность в «нулевые», человек которому в дни воссоединения с Крымом было примерно 20, а в дни начала большой войны с Киевом – примерно тридцать, – он должен был немедленно оказаться в Тбилиси, в Белграде, в Риме, но никак не здесь. Посреди нашей боли, нашего счастья, нашего будущего.

Вот до чего нас довели! – удивляемся, что русские поэты остаются в России.

Вот до чего дожили мы, братья, сёстры.

Теперь надо разучиваться быть такими. Теперь надо лепить новые каноны, или хотя бы радоваться на тех, кто в силах их лепить.

На него.

Сергеев – в смысле поэтическом (а это основной из смыслов) – первый из тех, кто пришёл нам, маловерам, вослед и пойдут дальше нас.

Иные, узнав Сергеева, повторят то, о чём я и сам сказал выше: он пишет неритмично, немузыкально.

Знаете, я пошутил.

Вы просто испорчены элементарными представлениями о ритме.

У Сергеева, напротив, всё отлично с ритмом. Белый поэт, он владеет ритмом, будто он чёрный. Он умеет в близ и умеет в госпел. Пусть вас не пугает его словарь, легко сочетающий англицизмы и русский мат. Он умеет и русский плач, и, на самом деле, плясовую.

Просто это другая музыка – это новая музыка, новые танцы.

Но всё-таки это настоящая русская музыка, и она переполняет моё сердце.

Она преисполняет меня радостью и гордостью.

Обычно, когда я пишу о чужих стихах, я ничего не цитирую. Цитируя в разговоре о стихах, легко подменить сам разговор.

Но как тут не цитировать!

Ты – боль моя, боль. Укусит волчок за бо́к.

Но всё ничего: мы русские – с нами Бог.

Ты – поле да поле, до Чёрного моря – сгустки.

Но всё ничего: я бог, ведь со мною русские.

Я благодарен Сергееву за то, что он разглядел у России не только запад, но и восток (см. его «Казанский цикл»).

Благодарен за молитвы о штурмовиках из ДШРГ «Русич», за обнятый памятник Ленину, и за пронзительные слова о Даше – той самой, и о Евгении Викторовиче – том самом.

Благодарен за то, что во времена, когда так надеявшиеся на Сергеева господа правильных убеждений вздыхали о людях «с красивыми лицами», Сергеев сказал про своё лицо, что оно – уродливо. Сказал, что на их фоне приличных людей он – урод, и ему это нравится.

(Я тоже счастлив, что мы – чудовищны.)

Так посреди нашей эпохи ожил Маяковский.

Мне не хотелось бы слишком хвалить Егора в его тридцать три, но, с другой стороны, кто мы такие, чтоб не хвалить поэта, принёсшего маленькую (огромную) надежду.

Надежду, что музыке – быть.

Что «русский» (например, поэт) вовсе не означает – «старообразный», «кондовый», «домотканый», «квасной».

В конце концов, и Маяковский, и Есенин, и Пастернак, и Цветаева – были мировыми новаторами, были – «поверх барьеров».

Мастерство Сергеева изощрённо, но не избыточно.

Речь его зело изукрашена, но органична русскому слуху.

Он явился, как и подобает поэту, вовремя – за полмига до катастрофы.

Катастрофа случилась, и он заговаривает её изнутри великого смерча, а не снаружи.

Пацаны уезжают. Просят купить жгуты

или скинуть им алгоритмы по оказанию неотложной.

Пацаны уезжают в зону большой ошибки,

которая теперь наша, а значит – что и моя.

Лёва, Серёга, Паша, Артём, Илья.

Мы – солнце над хлипким хутором опожаренным.

Мы – нация, одержимая тем, чтоб не быть униженной.

Так от гибели я страну свою заговариваю:

выживи, моя, выживи, моя, выживи.

Примечания

1

Энхедуана — аккадская царевна и жрица, автор гимнов и лирических стихов, считается первым известным в Истории поэтом. Жила в XXIII веке до нашей эры.