Алексей Апухтин - Полное собрание стихотворений

Конец 1860-х годов

Старая цыганка

Пир в разгаре. Случайно сошлися сюда,  Чтоб вином отвести себе душу  И послушать красавицу Грушу,  Разношерстные всё господа:  Тут помещик расслабленный, старый,Тут усатый полковник, безусый корнет,  Изучающий нравы поэт  И чиновников юных две пары.

Притворяются гости, что весело им,И плохое шампанское льется рекою…Но цыганке одной этот пир нестерпим.Она села, к стене прислонясь головою,Вся в морщинах, дырявая шаль на плечах,  И суровое, злое презреньеЗагорается часто в потухших глазах:  Не по сердцу ей модное пенье…«Да, уж песни теперь не услышишь такой,От которой захочется плакать самой!Да и люди не те: им до прежних далече…Вот хоть этот чиновник – плюгавый такой,  Что, Наташу обнявши рукой,  Говорит непристойные речи,–Он ведь шагу не ступит для ней… В кошелькеВся душа-то у них… Да, не то, что бывало!»Так шептала цыганка в бессильной тоске,И минувшее, сбросив на миг покрывало,  Перед нею росло – воскресало.

  Ночь у «Яра». Московская знать  Собралась как для важного дела,Чтобы Маню – так звали ее – услыхать,  Да и как же в ту ночь она пела!«Ты почувствуй», – выводит она, наклонясь,  А сама между тем замечает,  Что высокий, осанистый князь  С нее огненных глаз не спускает.Полюбила она с того самого дня  Первой страстью горячей, невинной,Больше братьев родных, «жарче дня и огня»,  Как певалося в песне старинной.Для него бы снесла она стыд и позор,  Убежала бы с ним безрассудно,Но такой учредили за нею надзор,  Что и видеться было им трудно.  Раз заснула она среди слез.«Князь приехал!» – кричат ей… Во сне аль серьезно  Двадцать тысяч он в табор привез  И умчал ее ночью морозной.  Прожила она с князем пять лет,Много счастья узнала, но много и бед…Чего больше? Спросите – она не ответит,  Но от горя исчезнул и след,Только счастье звездою далекою светит!  Раз всю ночь она князя ждала,Воротился он бледный от гнева, печали;  В этот день его мать прокляла  И в опеку имение взяли.И теперь часто видит цыганка во сне,Как сказал он тогда ей: «Эх, Маша,  Что нам думать о завтрашнем дне?  А теперь хоть минута, да наша!»Довелось ей спознаться и с «завтрашним днем»:Серебро продала, с жемчугами рассталась,  В деревянный, заброшенный дом  Из дворца своего перебралась,  И под этою кровлею вновь  Она с бедностью встретилась смело:  Те же песни и та же любовь…  А до прочего что ей за дело?Это время сияет цыганке вдали,Но другие картины пред ней пролетели.Раз – под самый под Троицын день – к ней пришлиИ сказали, что князь, мол, убит на дуэли.Не забыть никогда ей ту страшную ночь,  А пойти туда, на дом, не смела.Наконец поутру ей уж стало невмочь:  Она черное платье надела,Робким шагом вошла она в княжеский дом,Но как князя-голубчика там увидала  С восковым, неподвижным лицом,  Так на труп его с воплем упала!Зашептали кругом: «Не сошла бы с ума!  Знать, взаправду цыганка любила…»Подошла к ней старуха княгиня сама,Образок ей дала… и простила.Еще Маня красива была в те года,  Много к ней молодцов подбивалось,–  Но, прожитою долей горда,  Она верною князю осталась;А как помер сынок ее – славный такой,  На отца был похож до смешного,–Воротилась цыганка в свой табор роднойИ запела для хлеба насущного снова!И опять забродила по русской земле,Только Марьей Васильевной стала из Мани…  Пела в Нижнем, в Калуге, в Орле,  Побывала в Крыму и в Казани;  В Курске – помнится – раз, в Коренной,Губернаторше голос ее полюбился,Обласкала она ее пуще родной,И потом ей весь город дивился.Но теперь уж давно праздной тенью онаДоживает свой век и поет только в хоре…

  А могла бы пропеть и одна  Про ушедшие вдаль времена,  Про бродячее старое горе,  Про веселое с милым житье  Да про жгучие слезы разлуки…Замечталась цыганка…          Ее забытье  Прерывают нахальные звуки.  Груша, как-то весь стан изогнув,  Подражая кокотке развязной,  Шансонетку поет. «Ньюф, ньюф, ньюф…» –  Раздается припев безобразный.  «Ньюф, ньюф, ньюф, – шепчет старая вслед, –  Что такое? Слова не людские,  В них ни смысла, ни совести нет…  Сгинет табор под песни такие!»  Так обидно ей, горько – хоть плачь!

Пир в разгаре. Хвативши трактирной отравы,  Спит поэт, изучающий нравы,  Пьет довольный собою усач,  Расходился чиновник плюгавый:Он чужую фуражку надел набекрень  И плясать бы готов, да стыдится.

Неприветливый, пасмурный деньВ разноцветные стекла глядится.

Конец 1860-х годов

А. С. Даргомыжскому

С отрадой тайною, с горячим нетерпеньемМы песни ждем твоей, задумчивый певец!    Как жадно тысячи сердецТебе откликнутся могучим упоеньем!  Художники бессмертны: уж давно  Покинул нас поэта светлый гений,  И вот «волшебной силой песнопений»Ты воскресаешь то, что им погребено.Пускай всю жизнь его терзал венец терновый,Пусть и теперь над ним звучит неправый суд,    Поэта песни не умрут:Где замирает мысль и умолкает слово,Там с новой силою аккорды потекут…Певец родной, ты брат поэта нам родного,Его безмолвна ночь, твой ярко блещет день,–Так вызови ж скорей, творец «Русалки», снова    Его тоскующую тень!

Конец 1860-х годов

A La Pointe[71]

Недвижно безмолвное море,По берегу чинно идутЗнакомые лица, и в сбореВесь праздный, гуляющий люд.

Проходит банкир бородатый,Гремит офицер палашом,Попарно снуют дипломатыС серьезным и кислым лицом.

Как мумии, важны и прямы,В колясках своих дорогихБолтают нарядные дамы,Но речи не клеются их.

«Вы будете завтра у Зины?..»– «Княгине мой низкий поклон…»– «Из Бадена пишут кузины,Что Бисмарк испортил сезон…»

Блондинка с улыбкой небеснойЛепечет, поднявши лорнет:«Как солнце заходит чудесно!»А солнца давно уже нет.

Гуманное общество теша,Несется приятная весть:Пришла из Берлина депеша –Убитых не могут и счесть.

Графиня супруга толкает:«Однако, мой друг, посмотри,Как весело Рейс выступает,Как грустен несчастный Флери».

Не слышно веселого звука,И гордо на всем берегуЦарит величавая скука,Столь чтимая в светском кругу.

Темнеет. Роса набежала.Туманом оделся залив.Разъехались дамы сначала,Запас новостей истощив.

Наружно смиренны и кротки,На промысел выгодный свойОтправились в город кокоткиБеспечной и хищной гурьбой.

И следом за ними, зевая,Дивя их своей пустотой,Ушла молодежь золотаяОканчивать день трудовой.

Рассеялись всадников кучи,Коляски исчезли в пыли,На западе хмурые тучиКак полог свинцовый легли.

Один я. Опять надо мноюВезде тишина и простор;В лесу, далеко, за водою,Как молния вспыхнул костер.

Как рвется душа, изнывая,На яркое пламя костра!Кипит здесь беседа живаяИ будет кипеть до утра.

От холода, скуки, ненастьяЗдесь, верно, надежный приют;Быть может, нежданное счастьеСвило себе гнездышко тут.

И сердце трепещет невольно…И знаю я: ехать пора,Но как-то расстаться мне больноС далеким мерцаньем костра.

10 августа 1870