Сергей Городецкий - Избранные произведения. Том 1

4. Шарманка

И опять визги, лязги шарманки, шарманки,Свистящей, хрипящей, как ветер, во мне, —Размалеванной жизни пустые приманки,Коса из мочалки на лысой луне.

«Маргарита», венгерка и вальс «Ожиданье»,И вальс «Ожиданье», тоска и тоска.Той мещанки над жизнью пустой тоскованье,Чья радость и дело — вязанье носка.

Вот по этому парку, цветов не срывая,Гулял, поджидал — по траве не ходить!Золотиста коса, за цветы задевая,Гимназиста с ума приходила сводить.

Там из досок под соснами пол настилали,Танцевали венгерку, вертелась рука.Целовались, клялись и подруг ревновали, —Шарманка, шарманка, тоска и тоска!

Не хочу. Надоело. Без маски глядитсяВ лицо мне седая мещанская жисть.Эй, кому травяная коса пригодится,Дешевая краска, удалая кисть?

СЕРДЦЕ

1. Поэт

Изныла грудь. Измаял душу.Все отдал, продал, подарил.Построил дом и сам же рушу.Всесильный — вот — поник без сил.

Глаза потухли. Глухо. Тихо.И мир — пустая скорлупа.А там, внизу, стооко лихо,Вопит и плещет зверь-толпа.

«Ты наш, ты наш! Ты вскормлен нами.Ты поднят нами из низин.Ты вспоен нашими страстями,Ты там не смеешь быть один!»

Как рокот дальнего прибоя,Я слышу крики, плески рук.И одиночество глухоеВползает в сердце, сер паук.

Да. Я был ваш. И к вам лишь рвался,Когда, ярясь от вешних сил,В избытке жизни задыхался,Метался, сеял и дарил.

Когда же в темную утробуВся сила, сгинув, утеклаИ жизнь моя к сырому гробуНа шаг поближе подошла, —

Я увидал глаза и пасти,Мою пожравшие судьбу,И те же алчущие страсти,И ту же страстную алчбу.

И возмущенный отшатнулся,И устрашенный отошел.Владыкой в омут окунулся,Назад вернулся нищ и гол.

О, вам отныне только песни!Я жизнь для жизни сберегу.Я обману вас тем чудесней,Чем упоительней солгу.

Поэт, лукавствуй и коварствуй!И лжи и правды властелин,Когда ты царь — иди и царствуй,Когда ты нищий — будь один.

2. Старик

Я стар и слаб. Но помню я,Но что-то помню с давних порИз страшной Книги Бытия,И что-то видел этот взор.

Мой голос глух, и мысль темна,Родился я — скончалась мать.Я знаю жизнь дотла, до дна.О, только, только б рассказать!

Мой детский мир был так суров.Подвальный мир: окно вверху —Все та же казнь за жизнь отцовИ зуб за зуб расчет греху.

О, сколько раз, избит ремнем,Я вверх кричал: «О, Ты! Кто Ты?»Но день молчал. И с новым днемОпять молчанье и кнуты.

Прошло ученье. Г од любви!Густая ночь тяжелых кос.И пыль в глазах. И жар в крови.И утром блески белых рос.

Священный год! Я Бога знал.Я знал весь мир моим, одним.Но кто же, кто навек отнял,Что было миг один моим?

Нет мук страшнее мук родов —Все та же казнь за первый грех.О, женский крик и лязг зубов,И в этом крике чей-то смех!

Родить живого — род продлить.Но для чего родить птенцаГлухонемым? Гнилую нитьЗачем тянуть от мертвеца?

Когда бы знать, кого проклясть,Кого позвать, к кому поднятьХулой сверкающую пасть,Когда бы знать, когда бы знать!

За годом год мне в душу несТяжелый груз позорных мук,Удавный гнет событий рос,Судьба душила тьмою рук.

Дряхлела кровь, и голос гас,И свянул жизни алый цвет,И с каждым часом ближе часНочного зова в горний свет.

Пускай. Я — вот. Я весь готов.О, там молчать не буду я!Я помню муки всех веков,Я знаю Книгу Бытия.

И я спрошу: вот этот шрам,Вот этот стон. Вот тот удар.За что? За что? И кто Ты сам?И жизнь людская Твой ли дар?

И если Твой, будь проклят ТыИ Твой закон. И власть Твоя.От нашей крови все желтыСтраницы в Книге Бытия.

3. Уроды

Я шел по улицам, и город громкийВокруг выбрасывал прохожих без числа,Несущих шляпы, палки и котомки,Невольников безделья или ремесла.

Я был уродлив, мелок и недужен,Я чьим-то вымыслом был вымышлен дурным,Но этой жизни городской не меньше нужен,Чем труб фабричных серый дым.

Был полдень на исходе. Солнце сонноСлепило окна, зданий пестрые глаза.Я думал: жизнь чарует неуклонноИ здесь, где конки, лавки и воза.

Как бы в ответ на эти мыслиИз-за угла старуха выставила горб.Черты — нет, не лица, а кладбища — отвисли,Но даже их скрывал двойной остроугольный горб.

«На праздник жизни жизнь сама жеСвое уродство кажет мне, глумясь!» —Подумал я и дальше шел, отважен,В глаза впивая уличную вязь.

И тотчас же привлек мое вниманьеСтарик солдат, заснувший у окна,Где бегали, теснясь, обложки и названьяНа полках, подставлявших рамена.

Он спал. Но глаз один не мог закрыться,И над белком вверху темнел зрачок.И в нем не перестала улица кружиться,И мимо город так же сыпался и тек.

«Война! Несовершенство яркой жизни! —Ответил мысленно я встрече старика, —Но сколько блага принесет своей отчизнеДетей, рожденных нами, быстрая река!»

И детское я увидал существованье.Но лучше б не видать такого бытия!Рахитиком предстало мне страданье,В огромном черепе бессмысленность тая.

Как? Ты опять противоречишь встречейМоим надеждам, мыслям и мечтам?Так на, смотри: я сам иду предтечейЖеланных дней, смотри — я сам!

Я сам, уродливый, убогий и недужный,Всю силу красоты в себе несу!На эти вымыслы твоей тоски ненужнойГрядущего я возношу красу!

4. Городские дети

Городские дети, чахлые цветы,Я люблю вас сладким домыслом мечты.

Если б этот лобик распрямил виски!Если б в этих глазках не было тоски!

Если б эти тельца не были худы,Сколько б в них кипело радостной вражды

Если б эти ноги не были кривы!Если б этим детям под ноги травы!

Городские дети, чахлые цветы!Все же в вас таится семя красоты.

В грохоте железа, в грохоте камнейВы — одна надежда, вы всего ясней!

5. Людские лица

О лица, зрелища трущобных катастроф,Глухие карты тягостных путей!Невольный голос ваш печален и суров,Нет повести страшнее ваших повестей.

Как рассказать, что рассказал мне тот старик,Поднявший до виска единственную бровь?Когда-то в страхе крикнул он — и замер крик,И рáвны пред его зрачком убийство и любовь.

Взгляни на ту, закутанную в желтый мех,Подкрасившую на лице глубокий шрам.Она смеется. Слышишь яркий, женский смех?Теперь скажи: ты отчего не засмеялся сам?

Вот перешла дорогу женщина в платке.И просит денег. Дай. Но не смотри в глаза.Не то на всяком, всяком медном пятакеВ углах чеканки будет рдеть блестящая слеза.

И даже в светлый дом придя к своим друзьям,Нельзя смотреть на лица чистые детей:Увидишь жизнь отцов по губкам, глазкам и бровям —На белом мраморе следы пороков и страстей.

Но и старик, и женщина, и детский ликПереносимы, как рассказ о житии чужих.Но что за ужас собственный двойникВ правдивом зеркале! Свой взгляд в глазах своих!

6. Лестница