Сокровища вспоминания - Джалаледдин Руми
Шах вошел в комнату
и поразился превосходной раскраске
и тонкости деталей.
Греки тогда убрали завесу, разделявшую комнаты.
Китайские фигуры и образы отразились
в сиянии чистых греческих стен.
Они ожили там даже с большей красотой,
всегда меняясь в новом освещении.
Искусство греков это Путь суфиев.
Они не изучают книг,
полных философских рассуждений.
Они делают свою влюбленность все яснее и яснее.
Ни желаний, ни злобы.
В этой чистоте они получают и отражают
образы каждого мгновения,
приходящие отсюда, от звезд, из ничто.
Они принимают их в себя,
как если бы видели
с пронзительной ясностью то,
что видит их.
* * *
Ты ревнуешь океан из-за его щедрости?
С чего бы ты отказал
кому-либо в этой радости?
Рыбы не держат
священную жидкость в чашах!
Они плавают
в этой огромной перетекающей свободе.
Мошкара на ветру
Мошки вылетели из травы
и пришли побеседовать с Соломоном.
«Ты судишь праведно
по отношению к малым мира сего,
а уж меньше нас нет никого! Мы – малюсенькие
олицетворения хрупкости. Можешь ли ты нас
защитить?»
«Кто вас обидел?»
«Наш иск – против ветра».
«Ну что же, – сказал Соломон, —
голоса у вас, мошки,
мелодичные, но помните, что судья не может
выслушивать лишь одного обвинителя.
Я должен услышать обе стороны».
«Конечно», – согласились мошки.
«Призовите Восточный Ветер», —
провозгласил Соломон,
и ветер явился почти тотчас же.
Что случилось с мошками-истцами?
Их унесло.
Таков путь каждого искателя,
приходящего жаловаться в Высший Суд.
Когда пробил час Божьего присутствия,
где же искатели? Вначале умирание,
затем единение – как мошкара на ветру.
Айаз и жемчуг шаха
Однажды шах собрал своих придворных.
Он вручил визирю сверкающую жемчужину.
«Сколько, ты полагаешь, она стоит?»
«Больше золота,
чем сто ослов могли бы унести».
«Разбей ее!»
«Владыка, как я могу растратить твои владения
подобным образом?»
Шах одарил его почетным одеяньем
за такой ответ и взял обратно жемчуг.
Он поговорил с придворными
о разных делах.
Затем вложил жемчужину
в руку управляющего делами.
«За сколько можно ее продать?»
«Половина царства, сохрани ее Господь!»
«Разбей ее!»
«Не поднимется моя рука на это».
Шах пожаловал ему почетную одежду
и увеличил жалованье,
и то же призогпло с каждым
из пятидесяти или шестидесяти придворных.
Один за другим они подражали визирю
и управляющему, обретая новые богатства.
Наконец жемчужина попала к Айазу
«Не правда ли, она великолепна?»
«Превыше слов». «Тогда разбей ее
сию минуту на мелкие кусочки».
Айазу ранее приснился сон
об этом, и он спрятал два камня в рукаве.
Зажав жемчужину меж ними, он раздробил ее.
Как Иосиф слушал окончание
своей истории, сидя в колодце,
так подобные слушатели
понимают успех и неуспех
как одно и то же.
Не волнуйся о внешнем.
Если кто-то хочет твою лошадь – пусть берет ее.
Лошади служат для того, чтобы опережать других.
Придворное собранье возопило,
завидя безрассудство Айаза:
«Как мог ты это сделать?»
«Повеленье шаха дороже любого жемчуга.
Я почитаю его,
а не какой-то разноцветный камень».
Тотчас придворные упали на колени,
упершись в землю лбами.
Их воздыхания устремлялись вверх
подобно черной туче, молящей о прощении.
Шах же подал знак палачу, как бы говоря:
«Вынеси отсюда этот сор».
Айаз шагнул вперед.
«Их заставляет так сгибаться твое милосердие.
Дозволь им жить!
Пусть они продолжают надеяться
на единение с тобой.
Теперь они увидели собственную
нерадивость, как пьяница, сказавший:
«Я не ведал, что творил»,
и тогда кто-то заметил:
«Ты вызвал эту нерадивость у себя.
Ты пил ее. У тебя был выбор!»
Они познали глубоко,
как подражанье их убаюкало.
Не отделяй себя от них.
Взгляни на головы,
склоненные до пола.
Возвысь их лица до своего.
Дай им омыться
в твоей прохладной умывальне».
Айаз и его речения всегда достигают этой точки,
но затем перо ломается.
Как можно в блюдце вылить океан?
Пьяницы разбивают свои кубки,
но вино-то наливал им ты!
Айаз сказал:
«Меня ты выбрал, чтоб жемчуг разбить.
Не подвергай же наказанию
других за послушанье опьяненное мое!
Накажи их, когда я буду трезв,
поскольку я не протрезвею больше никогда.
Кто так склоняется в поклоне, как они,
тот не восстанет в своем старом «я».
Подобно мошке, в айран[52] попавшей,
они твоим айраном стали.
Горы содрогаются.
Их карта и компас —
линии твоей ладони».
Хусам, мне нужно сотню ртов, чтоб это выразить,
а у меня есть лишь один!
Сто тысяч впечатлений духа
жаждут пробиться сквозь меня.
Я ошеломлен этим обилием,
сокрушен и мертв.
* * *
Я наполнен Тобой.
Кожа, кровь, кость, мозг и душа.
Нет места ни для нехватки веры, ни для веры.
Нет ничего в этом существовании,
кроме того существования.
Горошина – повару
Горошина чуть не выскакивает
из котла,
