Иосиф Бродский - Собрание сочинений

Бюст Тиберия

Приветствую тебя две тыщи летспустя. Ты тоже был женат на бляди.У нас немало общего. К тому жвокруг – твой город. Гвалт, автомобили,шпана со шприцами в сырых подъездах,развалины. Я, заурядный странник,приветствую твой пыльный бюств безлюдной галерее. Ах, Тиберий,тебе здесь нет и тридцати. В лицеуверенность скорей в послушных мышцах,чем в будущем их суммы. Голова,отрубленная скульптором при жизни,есть, в сущности, пророчество о власти.Все то, что ниже подбородка, – Рим:провинции, откупщики, когортыплюс сонмы чмокающих твой шершавыймладенцев – наслаждение в ключеволчицы, потчующей крошку Ремаи Ромула. (Те самые уста!глаголющие сладко и бессвязнов подкладке тоги.) В результате – бюсткак символ независимости мозгаот жизни тела. Собственного иимперского. Пиши ты свой портрет,он состоял бы из сплошных извилин.

Тебе здесь нет и тридцати. Ничтов тебе не останавливает взгляда.Ни, в свою очередь, твой твердый взглядготов на чем-либо остановиться:ни на каком-либо лице, ни наклассическом пейзаже. Ах, Тиберий!Какая разница, что там бубнятСветоний и Тацит, ища причинытвоей жестокости! Причин на свете нет,есть только следствия. И люди жертвы следствий.Особенно в тех подземельях, гдевсе признаются – даром, что признаньяпод пыткой, как и исповеди в детстве,однообразны. Лучшая судьба -быть непричастным к истине. Понежеона не возвышает. Никого.Тем паче цезарей. По крайней мере,ты выглядишь способным захлебнутьсяскорее в собственной купальне, чемвеликой мыслью. Вообще – не есть лижестокость только ускоренье общейсудьбы вещей? свободного паденьяпростого тела в вакууме? В немвсегда оказываешься в момент паденья.

Январь. Нагроможденье облаковнад зимним городом, как лишний мрамор.Бегущий от действительности Тибр.Фонтаны, бьющие туда, откуданикто не смотрит – ни сквозь пальцы, ниприщурившись. Другое время!И за уши не удержать ужевзбесившегося волка. Ах, Тиберий!Кто мы такие, чтоб судить тебя?Ты был чудовищем, но равнодушнымчудовищем. Но именно чудовищ -отнюдь не жертв – природа создаетпо своему подобию. Гораздоотраднее – уж если выбирать -быть уничтоженным исчадьем ада,чем неврастеником. В неполных тридцать,с лицом из камня – каменным лицом,рассчитанным на два тысячелетья,ты выглядишь естественной машинойуничтожения, а вовсе нерабом страстей, проводником идеии прочая. И защищать тебяот вымысла – как защищать деревьяот листьев с ихним комплексом бессвязно,но внятно ропщущего большинства.

В безлюдной галерее. В тусклый полдень.Окно, замызганное зимним светом.Шум улицы. На качество пространстваникак не реагирующий бюст...Не может быть, что ты меня не слышишь!Я тоже опрометью бежал всегосо мной случившегося и превратился в островс развалинами, с цаплями. И ячеканил профиль свой посредством лампы.Вручную. Что до сказанного мной,мной сказанное никому не нужно -и не впоследствии, но уже сейчас.Но если это тоже ускореньеистории? успешная, увыпопытка следствия опередить причину?Плюс, тоже в полном вакууме – чтоне гарантирует большого всплеска.Раскаяться? Переверстать судьбу?Зайти с другой, как говориться, карты?Но стоит ли? Радиоактивный дождьпольет не хуже нас, чем твой историк.Кто явится нас проклинать? Звезда?Луна? Осатаневший от бессчетныхмутаций, с рыхлым туловищем, вечныйтермит? Возможно. Но, наткнувшись в насна нечто твердое, и он, должно быть,слегка опешит и прервет буренье.

"Бюст, – скажет он на языке развалини сокращающихся мышц, – бюст, бюст".

* * *

В этой комнате пахло тряпьем и сырой водой,и одна в углу говорила мне: "Молодой!Молодой, поди, кому говорю, сюда".И я шел, хотя голова у меня седа.

А в другой – красной дранкой свисали со стен ножи,и обрубок, качаясь на яйцах, шептал: «Бежи!»Но как сам не в пример не мог шевельнуть ногой,то в ней было просторней, чем в той, другой.

В третьей – всюду лежала толстая пыль, как жирпустоты, так как в ней никто никогда не жил.И мне нравилось это лучше, чем отчий дом,потому что так будет везде потом.

А четвертую рад бы вспомнить, но не могу,потому что в ней было как у меня в мозгу.Значит, я еще жив. То ли там был пожар,либо – лопнули трубы; и я бежал.

Представление

Михаилу Николаеву

Председатель Совнаркома, Наркомпроса, Мининдела!Эта местность мне знакома, как окраина Китая!Эта личность мне знакома! Знак допроса вместо тела.Многоточие шинели. Вместо мозга – запятая.Вместо горла – темный вечер. Вместо буркал – знак деленья.Вот и вышел человечек, представитель населенья.

Вот и вышел гражданин,достающий из штанин.

«А почем та радиола?»«Кто такой Савонарола?»«Вероятно, сокращенье».«Где сортир, прошу прощенья?»

Входит Пушкин в летном шлеме, в тонких пальцах – папироса.В чистом поле мчится скорый с одиноким пассажиром.И нарезанные косо, как полтавская, колесас выковыренным под Гдовом пальцем стрелочника жироможивляют скатерть снега, полустанки и развилкиобдавая содержимым опрокинутой бутылки.

Прячась в логово своеволки воют «і-мое».

«Жизнь – она как лотерея».«Вышла замуж за еврея».«Довели страну до ручки».«Дай червонец до получки».

Входит Гоголь в бескозырке, рядом с ним – меццо-сопрано.В продуктовом – кот наплакал; бродят крысы, бакалея.Пряча твердый рог в каракуль, некто в брюках из баранапревращается в тирана на трибуне мавзолея.Говорят лихие люди, что внутри, разочарованпод конец, как фиш на блюде, труп лежит нафарширован.

Хорошо, утратив речь,встать с винтовкой гроб стеречь.

"Не смотри в глаза мне, дева:все равно пойдешь налево".«У попа была собака».«Оба умерли от рака».

Входит Лев Толстой в пижаме, всюду – Ясная Поляна.(Бродят парубки с ножами, пахнет шипром с комсомолом.)Он – предшественник Тарзана: самописка – как лиана,взад-вперед летают ядра над французским частоколом.Се – великий сын России, хоть и правящего класса!Муж, чьи правнуки босые тоже редко видят мясо.

Чудо-юдо: нежный графпревратился в книжный шкаф!

«Приучил ее к минету».«Что за шум, а драки нету?»«Крыл последними словами».«Кто последний? Я за вами».

Входит пара Александров под конвоем Николаши.Говорят «Какая лажа» или «Сладкое повидло».По Европе бродят нары в тщетных поисках параши,натыкаясь повсеместно на застенчивое быдло.Размышляя о причале, по волнам плывет «Аврора»,чтобы выпалить в начале непрерывного террора.

Ой ты, участь корабля:скажешь «пли!» – ответят «бля!»

«Сочетался с нею браком».«Все равно поставлю раком»."Эх, Цусима-Хиросима!Жить совсем невыносимо".

Входят Герцен с Огаревым, воробьи щебечут в рощах.Что звучит в момент обхвата как наречие чужбины.Лучший вид на этот город – если сесть в бомбардировщик.Глянь – набрякшие, как вата из нескромныя ложбины,размножаясь без резона, тучи льнут к архитектуре.Кремль маячит, точно зона; говорят, в миниатюре.

Ветер свищет. Выпь кричит.Дятел ворону стучит.

«Говорят, открылся Пленум».«Врезал ей меж глаз поленом»."Над арабской мирной хатойгордо реет жид пархатый".

Входит Сталин с Джугашвили, между ними вышла ссора.Быстро целятся друг в друга, нажимают на собачку,и дымящаяся трубка... Так, по мысли режиссера,и погиб Отец Народов, в день выкуривавший пачку.И стоят хребты Кавказа как в почетном карауле.Из коричневого глаза бьет ключом Напареули.

Друг-кунак вонзает клыкв недоеденный шашлык.

«Ты смотрел Дерсу Узала?»«Я тебе не все сказала».«Раз чучмек, то верит в Будду».«Сукой будешь?» «Сукой буду».

Входит с криком Заграница, с запрещенным полушарьеми с торчащим из кармана горизонтом, что опошлен.Обзывает Ермолая Фредериком или Шарлем,придирается к закону, кипятится из-за пошлин,восклицая: «Как живете!» И смущают глянцем плотиРафаэль с Буонаротти – ни черта на обороте.

Пролетарии всех странМаршируют в ресторан.

«В этих шкарах ты как янки».«Я сломал ее по пьянке».«Был всю жизнь простым рабочим».«Между прочим, все мы дрочим».

Входят Мысли о Грядущем, в гимнастерках цвета хаки.Вносят атомную бомбу с баллистическим снарядом.Они пляшут и танцуют: "Мы вояки-забияки!Русский с немцем лягут рядом; например, под Сталинградом".И, как вдовые Матрены, глухо воют циклотроны.В Министерстве Обороны громко каркают вороны.

Входишь в спальню – вот те на:на подушке – ордена.

«Где яйцо, там – сковородка»."Говорят, что скоро водкаснова будет по рублю".«Мам, я папу не люблю».

Входит некто православный, говорит: "Теперь я – главный.У меня в душе Жар-птица и тоска по государю.Скоро Игорь воротится насладиться Ярославной.Дайте мне перекреститься, а не то – в лицо ударю.Хуже порчи и лишая – мыслей западных зараза.Пой, гармошка, заглушая саксофон – исчадье джаза".

И лобзают образас плачем жертвы обреза...

«Мне – бифштекс по-режиссерски»."Бурлаки в Североморскетянут крейсер бечевой,исхудав от лучевой".

Входят Мысли о Минувшем, все одеты как попало,с предпочтеньем к чернобурым. На классической латынии вполголоса по-русски произносят: "Все пропало,а) фокстрот под абажуром, черно-белые святыни;б) икра, севрюга, жито; в) красавицыны бели.Но – не хватит алфавита. И младенец в колыбели,

слыша «баюшки-баю»,отвечает: «мать твою!» ".

«Влез рукой в шахну, знакомясь».«Подмахну – и в Сочи». "Помесьлейкоцита с антрацитомназывается Коцитом".

Входят строем пионеры, кто – с моделью из фанеры,кто – с написанным вручную содержательным доносом.С того света, как химеры, палачи-пенсионерыодобрительно кивают им, задорным и курносым,что врубают «Русский бальный» и вбегают в избу к тятевыгнать тятю из двуспальной, где их сделали, кровати.

Что попишешь? Молодежь.Не задушишь, не убьешь.

«Харкнул в суп, чтоб скрыть досаду».«Я с ним рядом срать не сяду»."А моя, как та мадонна,не желает без гондона".

Входит Лебедь с Отраженьем в круглом зеркале, в которомвзвод берез идет вприсядку, первой скрипке корча рожи.Пылкий мэтр с воображеньем, распаленным гренадером,только робкого десятку, рвет когтями бархат ложи.Дождь идет. Собака лает. Свесясь с печки, дрянь косаяс голым задом донимает инвалида, гвоздь кусая:

"Инвалид, а инвалид.У меня внутри болит".

«Ляжем в гроб, хоть час не пробил!»«Это – сука или кобель?»"Склока следствия с причинойпрекращается с кончиной".

Входит Мусор с криком: «Хватит!» Прокурор скулу квадратит.Дверь в пещеру гражданина не нуждается в «сезаме».То ли правнук, то ли прадед в рудных недрах тачку катит,обливаясь щедрым недрам в масть кристальными слезами.И за смертною чертою, лунным блеском залитою,челюсть с фиксой золотою блещет вечной мерзлотою.

Знать, надолго хватит жилтех, кто головы сложил.

«Хата есть, да лень тащиться».«Я не блядь, а крановщица»."Жизнь возникла как привычкараньше куры и яичка".

Мы заполнили всю сцену! Остается влезть на стену!Взвиться соколом под купол! Сократиться в аскарида!Либо всем, включая кукол, языком взбивая пену,хором вдруг совокупиться, чтобы вывести гибрида.Бо, пространство экономя, как отлиться в форму массе,кроме кладбища и кроме черной очереди к кассе?

Эх, даешь простор степнойбез реакции цепной!

«Дайте срок без приговора!»«Кто кричит: „Держите вора!“?»«Рисовала член в тетради».«Отпустите, Христа ради».

Входит Вечер в Настоящем, дом у чорта на куличках.Скатерть спорит с занавеской в смысле внешнего убранства.Исключив сердцебиенье – этот лепет я в кавычках -ощущенье, будто вычтен Лобачевский из пространства.Ропот листьев цвета денег, комариный ровный зуммер.Глаз не в силах увеличить шесть-на-девять тех, кто умер,

кто пророс густой травой.Впрочем, это не впервой.

"От любви бывают дети.Ты теперь один на свете.Помнишь песню, что, бывало,я в потемках напевала?

Это – кошка, это – мышка.Это – лагерь, это – вышка.Это – время тихой сапойубивает маму с папой".

Примечание к прогнозам погоды