Повести. Рассказы. Пьесы - Генрих Бёлль

вьюнов, тяжелое упругое покачивание оставшейся на кустах ежевики…

Внезапно я ощутил, что провод в моих руках натянулся, я дернул его несколько раз — безуспешно. Впереди его держал, должно быть, камень, упавший на землю сук или еще что-то тяжелое. Я дернул сильнее и тут обнаружил впереди, всего в нескольких шагах, место, где чем-то придавило провод. Охваченный тревогой, я подбежал ближе и только тогда увидел Альфреда, лежавшего навзничь в серой своей солдатской форме. В тот же миг я рухнул на землю, обнаружив вдруг, что стою у края открытой поляны, подобно гигантской воронке спускающейся вниз с обрыва, я медленно подполз ближе, вглядываясь поверх неподвижного тела в незнакомую открывшуюся равнину, наполненную гнетущей тишиной. Средь лугов внизу тек ручей, дальше вздымался обрывистый склон без единого деревца.

Только теперь я взглянул на Альфреда. Его застывший взгляд устремлен был в небо, невольно я проследил направление, увидел густую зеленую крону и облака, и сразу понял, почему Альфред перед смертью улыбался и почему поза его так спокойна. Правой рукой он сжимал трубку контрольного аппарата, склонив голову вправо, он словно прислушивался к чему-то перед смертью. Я осторожно прикрыл ему глаза и выдрал из окоченелых рук провод, потом обхватил туловище руками и медленно, ползком, потащил в лес… Стояла тишина, какая бывает только на войне. От неслышного шелеста летнего леса звенело в ушах, и хотя откуда-то издалека доносилась задумчивая мелодия орудий, тишина была сильнее. Извлекая солдатскую книжку Альфреда из нагрудного кармана, я случайно оперся ему на грудь и услышал вдруг странный хлюпающий звук, словно кто-то выжал мокрую губку. Испуганно я приподнял тело и обнаружил на спине огромную, размером почти с кулак рваную рану, вокруг которой лохмотьями висела пропитанная кровью одежда. Я опустил тело на землю, снял ненужную уже стальную каску и застыл, разглядывая мальчишеский лоб без морщин и мальчишеский рот, улыбавшийся всего полчаса назад, когда Альфред весело ставил ва-банк. И тут я закричал от ужаса, закричал во весь голос, плохо понимая, что делаю:

— Альфред! Альфред!!

Мне показалось, будто он слегка шевельнулся, но тут меня вновь вернул к реальности тот угрожающе тихий, шелестящий звук, словно где-то поблизости вспыхнул тюк ваты… Я бросился на землю рядом с Альфредом и сразу же услышал взрыв слева, там, где оставался Фипс. И снова тишина. Я сдернул аппарат с Альфредова плеча, подключил его к линии, набрал номер.

— Киршкерн, коммутатор, — ответил равнодушный голос.

— Прошу Киршкерн три! — крикнул я и зачем-то повторил, — Киршкерн три.

Я услышал, как он воткнул штекер в гнездо и принялся крутить диск, воцарилась особая казенная тишина, слышно было лишь негромкое потрескивание в трубке, снова и снова набирал телефонист номер, потом произнес:

— Киршкерн три не отвечает.

— Повреждение на линии? — спросил я с надеждой.

— Нет, связь нормальная, просто там, должно быть, никого нет.

Я быстро спрятал солдатскую книжку Альфреда, отключил аппарат и бросился назад по собственному следу; спрыгнув в окоп, я какое-то время прислушивался, но кругом было тихо, и я, пригнувшись, двинулся вперед, пока не наткнулся на тело Фипса…

Его было почти невозможно узнать, грудная клетка разворочена, лицо в крови, кости раздроблены, только плечи остались невредимы, и под левым унтер-офицерским погоном торчала забытая карта; я извлек ее: это был король…

— Двадцать одно, — сказал я тихо, — ты выиграл.

Потом я вернулся в укрытие, где лежал наш банк, взял все денежные купюры и разорвал в мелкие клочки, а клочки развеял над ним, словно белые цветы.

В этот миг зазвонил телефон, перепрыгнув через труп Фипса, я бросился в блиндаж, схватил трубку и выпалил свое звание и фамилию; ответом мне была казенная тишина и, повинуясь какому-то смутному чувству, я произнес: «Так точно», только теперь я понял ужас, застывший в Фипсовых глазах; трубка по-прежнему молчала, и я сказал еще раз громко, с издевкой: «Так точно», а потом, подчиняясь закону троицы, произнес то же самое снова, на сей раз скромно и с достоинством: «Так точно»; потом я положил трубку, вышел наружу, прислонился, как Фипс, к стенке окопа и стал дожидаться ее, проклятую…

УБИЙСТВО

Рассказ, 1983

перевел Н. Литвинец

— Старик, похоже, рехнулся, — сказал я, понизив голос.

— Скорее просто напился. Он всегда напивается перед наступлением. Вот так-то, дружище.

Я не ответил, и Хайни, устало ворочая языком, продолжил:

— Накачается под завязку, так что ничего уже не видит и не слышит, и давай орать: «Вперед! На врага! Плевать я хотел на эту их отвагу…» Да ты никак спишь? — рука его скользнула в мою сторону, он дернул за ремень.

— Отстань — раздраженно буркнул я, — не сплю. Размышляю, как бы отсидеться. Совсем почему-то не хочется пасть смертью храбрых. Помнишь, в прошлый раз пятнадцать ребят остались лежать на поле. Драпанули мы тогда со всех ног, а старик чуть не лопнул от злости, глотку так драл, что даже охрип…

— Ничего не поделаешь, дружище, впереди русские, позади пруссаки, а посередке мы, на крошечной полоске земли, и нужно суметь выжить…

Где-то впереди взмыла в воздух ракета, осветив на мгновение жалкую развороченную землю мертвенно-бледным сиянием…

— Ты только посмотри! — воскликнул вдруг Хайни. — Эти идиоты оставили свет! Берегись, сейчас грохнет!

Позади, там, где у подножия холма разместился командный пункт, слетело, должно быть, затемнение у входа в блиндаж, в световом проеме обозначился человеческий силуэт, затем снова стало темно; ракета тоже погасла, растворилась в бескрайней тьме…

— Стариковская берлога это была, угодили б они поблизости, а еще лучше прямым, и сорвалось бы завтрашнее наступление…

Мы быстро пригнулись, услышав впереди легкий хлопок, через пару секунд раздался взрыв, и позади у подножия холма вырвался из-под земли черно-красный огненный столб, потом все стихло; мы напряженно прислушивались, пытаясь уловить шум, крики, стоны, но было тихо…

— Пронесло, должно быть, — зло пробормотал Хайни. — А было бы в самом деле здорово — одно прямое попадание, и завтра на двадцать покойников меньше…

Мы отвернулись наконец от холма, погрузив лица в черную как смола ночь…

— Сидит сейчас там и высиживает, сволочь, коньяк хлещет и высиживает свой гениальный план…

— Дрыхнет уже, наверное, — устало возразил я.

— Но свет-то у него горел.

— А у него вечно свет горит, даже когда дрыхнет; пару раз меня посылали к нему с донесением. На столе две свечки горят, а он дрыхнет. Храпит себе во всю пасть, здорово, должно быть, надравшись…

— Так, — только и произнес Хайни, но что-то в