Польский крест советской контрразведки - Александр Александрович Зданович

затем и заместителя начальника Особого отдела. Кроме того, поручил ему курировать, а на практике и руководить работой по польской линии. Балицкий хоть и был куратором этого отдела, но, как ранее никогда не работавший в Москве, видимо, не знал, а другой заместитель председателя – Г. Ягода – не счел необходимым напоминать завет Ф. Дзержинского: не допускать бывшего польского резидента до дел по его соотечественникам. Ведь то, что Сосновский ранее служил в польской разведке, было для политэмигрантов «секретом Полишинеля». Это реально сказалось на расследовании дела ПОВ на Украине, а затем и еще сильнее в Москве, когда некоторые арестованные, отбиваясь от вопросов следователей, высказывали свои подозрения в отношении Сосновского, заявляя, что последний специально компрометирует их по заданию польской разведки.

Приведу фрагмент выступления наркома внутренних дел УССР Балицкого на февральско-мартовском пленуме ЦК ВКП(б) 1937 г. Украинский нарком фактически ретранслировал обвинения арестованных политэмигрантов, поясняя свое отношение к Сосновскому, и для иллюстрации раскрыл некоторые детали дела ПОВ: «Два слова я хотел сказать относительно Сосновского. О Сосновском не может быть двух мнений, что это враг. Когда у нас, на Украине, было вскрыто дело польской военной организации, то тогда уже по показаниям Лапинского, – а Лапинский-Михайлов – это очень крупный агент, присланный специально Пилсудским на Украину, – тогда уже была ясна и понятна роль этого Сосновского. Тогда в Киеве, между прочим, произошел такой случай с Сосновским. Он приезжает допрашивать Михайлова-Лапинского. Михайлов-Лапинский подтверждает ему ряд фактов, разворачивает очень широкую картину подрывной вредительской, диверсионной и шпионской работы поляков. Сосновский в присутствии Лапинского вызывает одного из сотрудников к телефону и называет его фамилию для того, чтобы арестованный слышал, что допрашивает его Сосновский. И как только он произнес свою фамилию, Лапинский-Михайлов буквально изменился в лице, не отказываясь от показаний, он стал давать их совершенно иначе, робея перед Сосновским. Затем Лапинского берут в Москву и через некоторое время расстреливают, хотя мы требовали, чтобы Лапинского возвратили для дачи дополнительных показаний и для дальнейшего распутывания всего этого дела. Но его нам не вернули и расстреляли, потому что, безусловно, Сосновский был заинтересован в том, чтобы Лапинский не существовал»[705].

И действительно, когда я знакомился с архивным уголовным делом на Лапинского-Михайлова, то так же, как и в 1937 г. у Балицкого, у меня вызвал, к примеру, вопросы такой факт, как отсутствие в деле протоколов допросов арестованного в ОГПУ. А если быть точнее, то наличие всего одного достаточно краткого московского протокола за подписью Сосновского. А в Особом отделе ОГПУ Лапинского-Михайлова несколько раз допрашивали Сосновский и начальник польского отделения Гендин. Кроме того, в препроводительной записке к высланному по требованию Сосновского из Киева делу указано, что оно должно быть приобщено к материалам следствия относительно этого политэмигранта, которые уже имеются в Москве[706]. Где эти материалы, не известно по сей день.

Понятно, что прозвучавшее на пленуме ЦК ВКП(б) из уст Балицкого несколько усилено, поскольку он уже знал об аресте Сосновского, а возможно, и был проинформирован о существе его показаний. Но фабула происходившего в 1933 г. в Харькове передана достаточно корректно. Бывшие сослуживцы Сосновского, будучи впоследствии сами арестованными, рассказывали следователям практически то же самое. В частности, помощник начальника польского отделения (на 1933 г.) В.И. Осмоловский подтвердил, что доставить Лапинского-Михайлова в Москву было личным решением Сосновского. Но продиктовано это якобы было целесообразностью сконцентрировать следствие в Центральном аппарате, поскольку арестованный дал сведения о проживании членов руководящего ядра ПОВ в столице. По словам подследственного, ими являлись некоторые ответственные работники ЦК КПП и Коминтерна[707]. На Лубянке Лапинского-Михайлова допрашивали начальник 8-го (польского) отделения Особого отдела ОГПУ Гендин и сам Сосновский. Подследственный и другой политэмигрант – Т.И. Жарский, – будучи раздельно допрошены, сообщили чекистам некоторые компрометирующие данные на уже упомянутого мной Витольда Штурм-де-Штрема. Теперь настало время рассказать о нем подробнее.

Для начала обращу внимание читателя на один важный для рассматриваемой темы документ – письмо уже снятого со всех ответственных постов А. Артузова, адресованное наркому внутренних дел СССР Н. Ежову. Скорее всего, оно написано сразу после завершения печально известного февральско-мартовского пленума ЦК ВКП(б) 1937 г. Приведу лишь один фрагмент из него. «Тов. Слуцкий очень осторожен в делах, – пишет бывший начальник Иностранного отдела ОГПУ-НКВД. – Он предпочитает отказаться от любой агентурной комбинации, если последняя опасна. Он не послал бы провокатора Витковского, чтобы поймать Штурм-де-Штрема, так как в случае срыва могла быть неприятность… т. Баранский, которого т. Слуцкий уволил, помогал мне поймать Штурм-де-Штрема… Если не в аппарате, то в агентуре придется прибегать к полякам»[708].

Человек, не знакомый с оперативными мероприятиями советской разведки и контрразведки 1930-х гг., мало что поймет из приведенных строк письма. Достаточно широко известна лишь фамилия А. Слуцкого. В справочнике «Кто руководил НКВД. 1934–1941» указано, что он с 1931 г. состоял в должности заместителя начальника, а в мае 1935 г. стал начальником Иностранного отдела ОГПУ-НКВД[709]. Следовательно, речь в письме идет о какой-то зарубежной операции. К. Баранский с 1921 по 1923 г. являлся заместителем резидента и резидентом ИНО ОГПУ в Варшаве. В 1934 г. он был назначен начальником польского отделения Иностранного отдела. Отсюда следует, что операция проводилась в отношении поляка и, возможно, гражданина Польши. Использованное в письме слово «поймать» означает не что иное, как обеспечение завлечения этого гражданина на нашу территорию и его арест. Человек этот – Витольд Штурм-де-Штрем – был, видимо, известен наркому внутренних дел из предыдущих официальных докладов, как, впрочем, и вся операция, поскольку никаких других пояснений по ней в письме также не содержится. И последнее: слова Артузова об использовании поляков-агентов, возможно, относятся именно к Штурм-де- Штрему.

Данная операция, как мне удалось установить, проводилась именно потому, что на Штурм-де-Штрема были получены показания от двух арестованных ОГПУ политэмигрантов. Они прибыли в СССР в 1932 г., но разными путями: содержавшийся в тюрьме в Варшаве Т. Жарский в порядке персонального обмена на тех поляков, кто был осужден в нашей стране, а М. Лапинский-Михайлов был переброшен через границу по каналу Коминтерна. Оба подследственные утверждали, что Штурм-де-Штрем реально действовал и ныне действует по поручению Пилсудского. Он якобы является крупнейшим провокатором за всю историю польской Коммунистической партии. Жарский, к примеру, утверждал, что Штурм-де-Штрем был связан со 2-м отделом ПГШ и через сотрудника этого отдела некоего капитана Херфурта сумел даже освободить Жарского от отбывания воинской повинности и перебросить ряд коммунистов для участия в операции польской разведки в Верхнюю Силезию[710]. Но если Жарский имел в виду именно Витольда Штурм-де-Штрема, то Лапинский-Михайлов, скорее