Полный справочник русской армии к началу Первой мировой войны - Андрей Анатольевич Смирнов

быстроты и четкости действий – то есть лихости и отчетливости. «Отличительные свойства конной артиллерии, как особого рода оружия, заключаются единственно в производстве движений и действий со скоростью, невозможной для ездящей [пешей, а по терминологии 1914 года – полевой. – А.С.] артиллерии, и в духе истинно кавалерийском: смело, лихо, даже отважно»3, с «полетом фантазии, увлечением, страстью и чарующими картинами!»4 Например, вот этой.

«– Артиллерия вперед! […]

Невзирая ни на какую местность, бешеным аллюром устремляются 12 конных орудий, чтобы, обогнав полки, сняться с передков.

– У нас заветы таковы:

Мы не жалеем головы»5.

Или вот эта «незабываемая картина беззаветной удали, не знающей препон.

Минута – и уже поворачиваются орудия, на ходу спрыгивают с коней номера, мчатся с лошадьми коноводы, за ними передки… а с батареи несется команда:

– По неприятельской цепи!»6

Вот эти лихость, отчетливость и страстное увлечение своим делом и культивировались в конной артиллерии – вырабатывая ее особый, конно-артиллерийский дух; дух лихости и ощущения элитности своего рода оружия!

«Когда конная батарея идет галопом, – внушал в 900-х гг. солдатам вахмистр 2-й конно-артиллерийской батареи, – колеса должны касаться земли только из вежливости, и чтобы игуменья этого монастыря [под стенами которого шел разговор. – А.С.] восклицала: “Ах, почему я не канонир 2-й Конной Генерала Ермолова батареи”7…

“Ты, Кузька, помни, что супротив конно-артиллерийского солдата никто не должен выстоять”, – поучает дядька»8 (старослужащий, обучающий молодого солдата; 18-я конно-артиллерийская батарея, конец 900-х гг.)…

«Конная артиллерия самый маленький род оружия, но зато и самый самолюбивый»9… И в этой фразе конно-артиллериста начала ХХ в. сквозит ощущение своей исключительности, элитности: «родами оружия» тогда считались пехота, кавалерия, артиллерия и инженерные войска, а конная артиллерия – лишь видом артиллерии…

Поэтому служба в конной была престижнее, чем в пешей, а отсюда и «состав офицеров в конной артиллерии был выдающийся». Ведь вакансии в нее разбирали прежде всего те, кто имел право разбирать первыми – «самые способные юнкера артиллерийских училищ». Выйдя в конные батареи, они «быстро заражались особым патриотическим настроением по отношению к своему избранному роду войск, памятуя слова нашей песни: “Гордимся службой мы своей, утеху мы находим в ней…”»10

Поскольку быстрота и лихость были присущи прежде всего кавалерии, а конная артиллерия обучалась не только артиллерийскому делу, но и бою в конном строю, конно-артиллеристы считали себя скорее кавалерией, обученной стрельбе из пушек, чем артиллерией, обученной верховой езде и рубке; «больше кавалеристами, чем артиллеристами»… («С кавалерией, – подчеркивал полковник А.А. Левицкий, – нас соединяла родственность традиций, а в последние [перед 1914-м. – А.С.] годы – увлечение конным спортом»11.) Служивших в пешей артиллерии офицеры-конноартиллеристы именовали «полупрезрительной кличкой» «пижосы»12…

В обиходе конно-артиллерийские батареи называли «конными батареями».

1. Санкт-Петербургский военный округ

Здесь дислоцировались 1-я гвардейская и 2-я гвардейская кавалерийские дивизии, Собственный Его Императорского Величества конвой, 20-й драгунский Финляндский полк, Оренбургский казачий дивизион и эскадрон Офицерской кавалерийской школы.

В главе I уже отмечалось, что в гвардии индивидуальное лицо части обычно было выражено ярче, чем в армии. Этому способствовали как особая престижность службы в элитных, приближенных к императорскому двору частях, так и комплектование офицерского состава гвардии лучшими выпускниками военных училищ и лучшими по офицерскому экзамену вольноопределяющимися – т. е. людьми, наиболее мотивированными для военной службы и потому лучше других понимавшими то значение, которое имеют для воинского воспитания «оригинальность» и обычаи части.

Поэтому-то, видимо, в гвардейских частях чаще, чем в армейских, и вырабатывалась и культивировалась система своих, полковых ценностей – дух полка. Дух, порождавший, в свою очередь, полковые традиции – свои, полковые нормы поведения как в служебной, так и во внеслужебной обстановке.

Это касалось и частей гвардейской кавалерии. «У всякого русского полка, как это нам особенно ясно теперь в сравнении с здешними, – писала в конце 20-х гг., в эмиграции, жена офицера лейб-гвардии Драгунского полка Б.И. Коносевича Е.Н. Коносевич, – была не только своя физиономия, но своя душа, определенная, накладывавшая на каждого офицера, прослужившего некоторое время в данном полку, свой, особенный отпечаток»13.

Явно о гвардейской кавалерии (армейской он не знал) писал и оставшийся в «Совдепии» бывший офицер лейб-гвардии Кирасирского Ея Величества полка князь В.С. Трубецкой: «Я наблюдал, что каждый полк имел свою совершенно особую печать – незримую, но крепко чувствуемую»14.

Общегвардейские традиции охарактеризованы нами в разделе 1 главы I.

А вот традиция, существовавшая только в гвардейской кавалерии (и, возможно, в гвардейской конной артиллерии). Ее офицеры ощущали себя членами одной корпорации – и потому подавали при встрече друг другу руку вне зависимости от того, были они знакомы или нет15.

Что же до традиций, присущих только гвардейской конной артиллерии, то, по утверждению служившего в в 1911–1914 гг. в лейб-гвардии Кирасирском Ея Величества полку князя В.С. Трубецкого, у гвардейских конноартиллерийских офицеров «совершенно отсутствовала та полковая чванливость и снобизм, который был так присущ многим гвардейским частям»16. Однако великий князь Андрей Владимирович – служивший в 1898–1914 гг. в гвардейской конной артиллерии – подчеркивал, что и в гвардии «конная артиллерия находилась в постоянном антагонизме» с пешей (которую точно так же величала «пижосами»). И проявляла-таки снобизм – вечно мечтая, например, о такой детали в форме одежды, которая отличала бы ее от пешей артиллерии еще больше, чем кавалерийский, серо-синий (вместо темно-зеленого, почти черного) цвет шаровар17.

Может быть, этот «антагонизм» существовал лишь между конными и пешими гвардейскими артиллеристами? А в отнощениях с родственными по духу кавалеристами «снобизм» у гвардейских конноартиллеристов действительно отсутствовал?

Так или иначе, в начале 1910-х гг. на рукавах вицмундиров офицеров гвардейской конной артиллерии, у разреза выше обшлага, появилась особая, обшитая сукном пуговица. Она имелась на конноартиллерийском мундире в первой половине XIX в.; расстегнув ее, солдат мог засучить рукав, чтобы было удобнее чистить лошадь, – офицерам же она была не нужна. Однако офицеры, вспоминал великий князь Андрей Владимирович, «очень настаивали, чтобы эта, хотя и малопонятная деталь была бы сохранена…»18

В какой-то мере элитный статус гвардейской конной артиллерии подчеркивали и власти предержащие. В отличие от гвардейских пехоты, кавалерии, полевой артиллерии и инженерных войск (где это правило было уже отменено), офицер, вышедший в гвардейскую конную артиллерию, еще и к 1914-му должен был целый год числиться по армейской конной артиллерии (а к гвардейской конной батарее – лишь прикомандированным) – и только потом переводился в гвардию официально…

По традиции, гвардейские конные батареи участвовали в парадах в Высочайшем присутствии вместе с полками гвардейской пехоты, праздник которых совпадал (или почти совпадал) с батарейным праздником. Например, 4-я батарея лейб-гвардии Конной артиллерии – 6 (19) декабря, вместе с лейб-гвардии 4-м стрелковым Императорской Фамилии полком, а 1-я батарея – праздник которой приходился на 25 ноября (8 декабря) – 21 ноября (4 декабря), вместе с отмечавшим в этот день свой праздник лейб-гвардии Семеновским полком… Впрочем, эта традиция касалась только парадов в Петербурге (исключением стал один из парадов в Царском Селе)19.

Если в части гвардейской кавалерии нижних чинов подбирали (см. ниже) по внешнему виду, то в части гвардейской конной артиллерии – независимо от внешнего вида (исключением была 3-я батарея лейб-гвардии Конной артиллерии), а роста – среднего20.

1-я гвардейская кавалерийская дивизия (штаб – Санкт-Петербург)

Она входила в состав Гвардейского корпуса, дислоцировалась в Петербурге и его южных окрестностях и объединяла четыре единственных в русской армии кирасирских полка и три казачьих.

(Поскольку с самого начала Первой мировой ее казачьи части действовали отдельно от кирасирских, 30 октября (12 ноября) 1914 г. 1-я гвардейская кавалерийская была разделена на Гвардейскую казачью бригаду и Гвардейскую кирасирскую дивизию – 9 (22) января 1915 г. вновь наименованную 1-й гвардейской кавалерийской дивизией.)

В 1907–1914 гг. кирасирские полки дивизии придавали ей яркое лицо, игнорируя касавшиеся всей русской армии приказы о ношении летом фуражек защитного цвета и продолжая и летом щеголять в цветных фуражках – с белой «кирасирской» тульей и алым (в Кавалергардском и лейб-гвардии Конном полках), желтым (в лейб-гвардии Кирасирском Его Величества) или светло-синим