Города мертвых. Репортажи из концлагерей СС и интервью с выжившими узниками - Георгий Александрович Зотов

тему русских узников финских концлагерей, — рассказала бывшая узница финского концлагеря в Петрозаводске Клавдия Нюппиева. — В СССР же тема малолетних заключенных при финском оккупационном режиме была заложником большой политики — чиновники делали вид, словно нас не существовало. Я написала письмо президенту Финляндии, мне сказали вычеркнуть слово «фашистский» из фразы «фашистские концлагеря» — финны не признают, что у них при Гитлере был фашизм. Так и ушло письмо с вымаранным от руки словом. От Финляндии перед нами никто не извинялся, и ни копейки не заплатили. Подали мы в Европейский суд по правам человека, требуя семь с половиной тысяч евро компенсации на узника, но судиться оказалось сложно, не смогли. Да, есть такие люди в Финляндии, кто заявляет — концлагеря были как дома отдыха, забота о мирном населении. Но это же этническая чистка, геноцид. Холокост всеми признается, а как с геноцидом русских? В справке из концлагеря причина заключения указана — «русская». Нас за это хотели убить и мучили. Я считаю своей самой главной заслугой, что когда узников приравняли к инвалидам войны в 1987 году, я смогла, будучи членом Международного союза заключенных, внести поправку — «узников концлагерей Германии И ЕЕ СОЮЗНИКОВ». Таким образом, мы получили статус и льготы: а иначе до сих пор бы этого добивались. В России я и другие приравнены к инвалидам и участникам войны, но это часто не исполняется, не все нормативные законы и акты привели в соответствие с указом. Нам не платят вторую пенсию по инвалидности. Суды встают не на нашу сторону — не положено, да и все.

Заставили улыбаться

В 1943 году в финские концлагеря в Петрозаводске приезжал с инспекцией международный Красный Крест. Как указано в официальных документах, после этого содержание заключенных якобы улучшилось (а сами лагеря переименовали из концентрационных в «переселенческие»), но бывшие узницы Макеева и Нюппиева это отрицают. По их словам, чуть-чуть лучше стало питание и меньше скученность людей, но другие условия вообще не поменялись. Маленьких узников насильно заставили улыбаться в камеры швейцарских корреспондентов, демонстрируя, как они счастливы находиться за колючей проволокой. В мирном договоре между Финляндией и СССР от 1947 года не содержится требования компенсаций советским гражданам, пострадавшим от действий финских войск: на это упирает нынешнее финское правительство, отказывающееся признать геноцид в Карелии. Да что там говорить, если и советские чиновники предпочитали ублажать финских политиков и не заикаться на эту тему. Хочется сейчас спросить — ну как, сработало?

Бывшие узники также жалуются, что органы соцзащиты не уделяют им должного внимания. 89-летняя Ленина Макеева живет на пятом этаже дома без лифта, и никого не интересует, каких трудов женщине столь преклонного возраста стоит выходить в магазин за продуктами. Ленина вспоминает: как-то раз в Москве по удостоверению инвалида ее не пускали в туалет — «вас нет в указе». Макеева нередко обращается в суд, чтобы получить положенные узникам по закону услуги, но это не всегда помогает. Я стою у памятного камня, установленного на Профсоюзной улице на месте концлагеря № 5 — у подножия лежат цветы. В 2024 году действия финских оккупантов в Карелии в отношении русского населения в 1941–1944 годах были объявлены в России геноцидом. Это следовало сделать давно, а не бояться обидеть милых соседей.

«СВОЛОЧИ, НЕНАВИЖУ»

«Две мои маленькие сестренки погибли от голода в финском концлагере. А сейчас финны говорят: это не было геноцидом, и они ничего нам не должны».

Ленина Павловна Макеева. Живет в Петрозаводске, является председателем Карельского союза бывших малолетних узников фашистских концлагерей. В возрасте пяти с половиной лет была заключена финскими оккупантами вместе со своей семьей в концлагерь № 5. Только лишь за то, что она русская по национальности.

— Вы помните, как вас отвезли в концлагерь?

— Да, словно это было вчера. Когда началась война, мы жили в Петрозаводске рядом с железнодорожной станцией. Часто случались налеты вражеских самолетов, мы бегали в бомбоубежище. У мамы были рюкзачки для нас — белье, сухари. Отец сказал: езжайте в деревню, там не бомбят… а война месяца через три кончится. Тем более, мама была беременна. Мы уехали. Позже мама вернулась: финны уже подступали к Петрозаводску. Отец стал ее просить — эвакуируйся со мной. Она ответила: как я брошу стариков и детей? А 1 октября 1941 года финны пришли. Мы укрылись в лесу, построили шалаши, бабушка корову туда увела. Пробыли недели две, кончилась еда. Женщины пошли накопать картошки в поле, их обнаружила финская разведка… всех забрали, увели в деревню. Там мама родила двойню, двух девочек. Через месяц и нас, и жителей окрестных деревень забрали, погрузили на подводы и привезли в Петрозаводск — в концлагерь номер пять.

— Как он выглядел?

— Обычные дома в центре города, их огородили колючей проволокой. Здания стояли пустые, жители эвакуировались срочно, ничего не успели взять, вся обстановка сохранилась. В комнату размером в двадцать метров набили семнадцать человек, включая двух грудничков, можете представить себе? Это произошло 12 декабря 1941 года.

— Первая зима была самая страшная?

— Да не сказала бы — вторая тоже была не лучше. Почти все мы спали на полу, вповалку: было лишь две кровати, на них разместили четверых взрослых. Все удобства — на улице, в огороде. Питание ужасное. Пожилые люди сразу стали болеть. Бабушка умерла через три недели — 2 января 1942 года. Как раз в то время людей очень много погибало — болезни, холод, голод. Вскоре нам дали другую комнату, в бараке, около железной дороги, рядом с колючей проволокой. Там было полегче — семь человек в помещении. Но это не помогло — мама сильно заболела, у нее началась куриная слепота, отнялись ноги, мы с братом слегли, дедушка тоже, в лежку прямо лежали. Цинга у нас была. Соседи помогали, воду приносили, дрова для обогрева. Римму Гужеву, девушку одну, всю жизнь вспоминаю: ее водили на работу финны, она приносила нам объедки, делилась — благодаря ей выжили.

— Чем вас кормили?

— Просто чуть-чуть муки, мама болтушку делала. Сыр иногда