Судьбы и фурии - Грофф Лорен

[Он же был львом, это все объясняло.]

Однако он был все таким же угловатым, одни локти да колени, плюс этот вечный хохолок на затылке, да к тому же чертовы прыщи.

Растерянный, хлопающий ресницами и наполовину осиротевший Лотто Саттервайт. Когда он пришел туда, его долго передавали от компании к компании и утешали. Затем несколько девушек подошли к нему и попытались познакомиться, но он все еще был слишком подавлен, чтобы как следует ими заинтересоваться, и поэтому они ушли.

Лотто ел в полном одиночестве, сидя за столом для пикника. В какой-то момент он так перемазался кинзой, что сидящий напротив него азиат, гладковыбритый и причесанный, усмехнулся. Рядом с ним сидела девушка с пышной копной волос, подведенными глазами, красными губами, пирсингом в брови и фальшивым изумрудиком, сверкавшим в сережке в носу. Она уставилась на Лотто так пристально, что он почувствовал странное покалывание в ногах, а потом и сам не понял, как пришел к выводу, что она, должно быть, хороша в постели. Рядом с девушкой сидел невыразительный толстяк в очках, судя по всему ее близнец.

Азиата звали Майкл. Девушку с пристальным взглядом – Гвенни. Но самым важным оказался толстяк. Его звали Чолли.

В этот день в Тако-хижине оказался еще один Ланселот. Его все звали Лэнс. Тощий, бледный тип, которому явно не помешало бы есть больше овощей. Кем был этот чудик? Он нарочито неторопливо расхаживал по хижине в своей шапке набекрень и футболке, такой длинной, что она доставала до колен. Издавая губами звуки в стиле бит, он пошел в туалет, а когда вернулся, принес с собой жуткую вонь. Парень со спины дернул его за футболку, и на пол упал маленький кусок дерьма. Кто-то тут же закричал:

– Лэнс футболку обгадил!

Они прохаживались на его счет еще довольно долго, пока кто-то не вспомнил, что здесь есть еще один Ланселот, странный и, судя по всему, уязвимый новичок. Кто-то спросил Лотто:

– Эй, салага, мы, похоже, до смерти тебя напугали, а?

– Как твое полное имя, сир Лансепот?

Лотто сжался и почувствовал себя очень жалким. Отставив еду, он поплелся восвояси, но близнецы и Майкл поймали его у пальмы для парочек.

– Это настоящая поло? – спросил Чолли, пощупав рукав его рубашки. – Они стоят по восемьдесят баксов за штуку!

– Чолл, – одернула его Гвенни. – Опять эти твои потребительские штучки.

– Взял со скидкой, – сказал Лотто, пожав плечами, хотя на деле это было не так.

Целое мгновение они смотрели на него не отрываясь.

– А вот это уже интересно, – сказал Чолли.

– Да, он ничего, – сказал Майкл.

Они посмотрели на Гвенни. Она смотрела на Лотто, сузив глаза так, что они превратились в две накрашенные тушью щелки.

– Ладно, – вздохнула она наконец, – давайте его оставим.

Когда она улыбнулась, у нее на щеке появились ямочки. Все эти ребята были немного старше него и переводились уже в одиннадцатый.

И знали вещи, о которых он и понятия не имел.

Жизнь Лотто наполнилась песком, пивом и наркотиками. Однажды он даже стащил у матери обезболивающие таблетки, чтобы поделиться ими с новыми друзьями. Днем его тоска по отцу приглушалась, но по ночам он все еще просыпался в слезах. На день рождения Лотто получил открытку с карманными деньгами на неделю, что было довольно глупо для пятнадцатилетнего.

Лето закончилось, и начался учебный год. Девятый класс оказался сущей легкотней для человека с его памятью. А после школы Лотто всегда приходил на пляж и торчал там до глубокой ночи.

«Дунь», – говорили ему друзья, и он дул. «Курни», – добавляли они, и он курил. Так он мог на время забыться. Из троих новых друзей Гвенни оказалась самой интересной. В ней тоже чувствовался какой-то надлом, хотя никто и не говорил ему, какой. Гвенни переходила шумную трассу, а в супермаркете засовывала в рюкзак банки со взбитыми сливками. Она казалась дикой, хотя близнецы жили на ранчо, у них было двое родителей и к тому же Гвенни посещала курсы по подготовке к поступлению в университет. Целых три курса. Ей нравился Майкл, а Майклу нравилось класть ладонь ей на колено, когда никто не видел. А Лотто по ночам мечтал сорвать с нее одежду и заставить содрогаться от удовольствия. Однажды вечером он взял ее холодную ладонь в свою. Гвенни позволила ему подержаться за нее секунду, прежде чем он сжал ее пальцы и отпустил. Иногда Лотто представлял себя, Гвенни и Майкла птицами, парящими в высоте, словно со стороны наблюдал, как они описывают круги, сменяя один другого. И только Чолли, стоящий в стороне, насмехался, глядя на эти круги и изредка пытаясь втиснуться между ними.

– Знаешь, не уверен, что до тебя у меня были настоящие друзья, – сказал Чолли однажды, обращаясь к Лотто.

Они были в пассаже, играли в видеоигры, трепались на всякие философские темы, Чолли возился с кассетами, которые достались ему в Армии Спасения, а Лотто – с учебником за девятый класс, который мог бы с легкостью пролистать и тут же процитировать, особо не вникая в текст. Он поднял голову и увидел отражение Пак-Мэна на блестящем от жира лбу и подбородке Чолли. Мальчик поправил очки указательным пальцем и отвернулся. Лотто почувствовал прилив нежности.

– Ты мне тоже нравишься, – сказал он и внезапно понял, что это чистая правда.

Чолли, толстый, одинокий, с этим своим невинным стремлением разбогатеть, вдруг напомнил ему отца.

Такая разгульная жизнь была возможна для Лотто только в октябре. Через несколько месяцев все изменилось. Теперь у них был лишь вечер субботы. Они торчали на пляже с самого утра. Чолли, Гвенни и Майкл спали на красном покрывале. Сгоревшие на солнце, пропитавшиеся океанской солью, с закисшими ртами.

Морские ежи, пеликаны и морские чертики таскали по пляжу золотых рыбок в фут длиной.

Лотто наблюдал за пейзажем до тех пор, пока картинка не начинала напоминать ему ту, которую он как-то раз видел в книжке: красное море с каменной дорожкой, врывающейся в него, точно закрученный язычок колибри. Он подобрал чью-то потерянную лопатку и принялся копать песок. Кожа на руках была тугой, словно покрытой резиновым клеем, – ожоги были сильными, но мышцам все равно было приятно. Как же это прекрасно – иметь сильное тело. Море шипело и рокотало. Понемногу остальные тоже проснулись. Гвенни поднялась и поправила впившиеся плавки купальника. Господи, он бы вылизал ее всю, с ног до головы. Она взглянула на то, чем занимается Лотто, и сразу все поняла. Крутая девчонка с пирсингом, тюремными наколками, сделанными с помощью ее же ручек и иголок, и глазами, обведенными размазавшейся подводкой. Она опустилась на колени и погрузила руки в песок по самые локти. Чолли и Майкл стащили лопаты из трейлера пляжных полицейских. Майкл встряхнул бутылку энергетика, которую стащил у матери, и они слизнули таблетки, а затем продолжили копать, мерно работая челюстями. На дворе стоял ранний октябрь. Мрак все больше окутывал четырех проблемных подростков. Толстая луна выкатилась на небо и опи́сала воду белым светом. Майкл собрал хворост, какие-то коряги и развел небольшой костер. О засыпанных песком бутербродах все забыли.

Их руки покрылись волдырями и стерлись до крови, но им было наплевать. Спираль возводимой ими фигуры закручивалась, им нужно было больше места. Они перевернули спасательский стул, закопали его и как следует засыпали песком. Потом по очереди принялись громко гадать, что же Лотто хотел выразить этой скульптурой: это наутилус, побег папоротника, галактика? Дальше их понесло: силы природы, совершенная красота, эфемерность? Они все гадали, а Лотто стеснялся сказать, что это «Время». Когда он проснулся с пересохшим горлом, в нем появился странный порыв превратить абстракцию времени во что-то ясное, воплотить в жизнь свое неожиданное озарение: время – это спираль!

Все их усилия и сама эта работа были совершенно бесполезны, но Лотто это нравилось.

Океан подбирался все ближе. Сначала он облизал их ноги, а затем подобрался к спирали и принялся вылизывать ее стену. Вода смыла песок, и белый стул спасателя проступил в скульптуре, точно скелет. В этот момент между всеми присутствующими как будто что-то сломалось, и мелкие частицы вихрем устремились в будущее.