Забавные, а порой и страшные приключения юного шиноби - Борис Вячеславович Конофальский
Ратибор достаёт из кармана маленький узелочек с серебром и отсчитывает монеты, кладёт их на стойку.
— Вот.
— И ещё возьму за завтрак, — радуется мужчина, сгребая деньги.
— Я благодарен вам, но мне присуще завтракать своим, — отвечает ему шиноби, думая, что и так потратил слишком много.
— А может, и водки тебе к завтраку не подавать? — не верит ему трактирщик.
— Я водку вообще не пью. То плохо для здоровья и осанки.
А трактирщик прячет деньги в кошелёк и потом, не отрывая глаз от юноши, кричит через плечо:
— Монька! — затем ждёт. И, не дождавшись ответа, снова кричит, уже раздражённо: — Монька, зараза, ты где есть?!
Тут через боковую дверь влетает в помещение рыжая расхристанная баба с неубранными волосами, босая и с грязной тряпкой в руках.
— Чего вы? Чего орете-то? — сразу начинает она. — Сами велели мыть гойские комнаты, а сами же потом и орут.
— Поговори мне ещё! — прерывает её хозяин. — Проводи… — он кивает на молодого человека, — этого. Посели в последнюю комнату. Принеси ему таз воды, простыню и лампу. Пусть живёт до утра. — и тут он вспомнил: — И завтрак ему не давай, у него свой, он говорит, есть. Вот пусть его и жуёт.
— Ладно, барин, — отвечает баба и уже обращается к юноше: — Ну, пошли, что ли, господин.
И идёт в ту дверь, из которой появилась. Сама же поворачивается к шиноби, осматривает его внимательно.
— Видная у вас палка.
— Да то берёза, чего уж тут сказать ещё, ну разве что: она прекрасна. И редка.
Баба на ходу берёт с какой-то тумбы лампу, заглядывает в неё насчёт наличия масла и даёт лампу Ратибору: держи. Доводит его до последней в коридоре комнаты, дверь которой не закрывается по причине вопиющей кривизны дверного полотна.
— Тута жить будете, — говорит она, а сама пытается закрыть дверь, но та и не думает вставать на положенное ей место, сколько бы женщина её ни толкала. — У, зараза, отсырело всё, все двери кривые, как руки хозяина. — ругается Монька, машет рукой и поясняет: — Да тут у него всё такое. Если бы дурень Самуил столько работал, сколько молится, то бы всё тут сияло, — она бросает безнадёжное дело с дверью. — Ладно, располагайтесь, барин, не бойтесь, у нас тут не воруют — некому тут воровать. Постояльцев один в неделю — и то хорошо.
Она впускает юношу в комнату, потом ещё пару раз хлопает дверью, пытаясь её всё-таки закрыть, но в итоге лишь разочарованно плюёт и уходит, бубня себе что-то под нос про бесконечные молитвы трактирщика.
А Ратибор Свиньин остаётся в комнатке один. Тут темно, грязное окошко едва пропускает свет. Он сбрасывает торбу, копьё приставляет к стене, ставит лампу на стул и, нашарив в кармане огниво, зажигает её. Ну вот. Так-то получше будет.
⠀⠀
⠀⠀
Глава пятая
⠀⠀
Ну, во-первых, нужно было осмотреть комнату, кривую тумбочку и не менее кривую кровать. Впрочем, тут больше ничего и не было. Тюфяк на кровати был влажный и гнилой, молодой человек приподнимает его и светит лампой, а под тюфяком — десятки мокриц-кровососов. Они разбегаются в разные стороны и прячутся в щели. Но эти юркие существа не пугают шиноби. Ничего, это даже хорошо, что они тут есть, наличие этих существ — верный признак отсутствия клопов. Не уживаются эти твари в одной кровати.
Он едва успевает снять свою шляпу-сугэгасу и бережно положить её на тюфяк, снять сандалии и размотать чёрные от грязи онучи, как тут уже и Монька ногой открывает дверь, внося таз воды.
— Вот вам, барин, — а сама морщится при этом и причитает: — О Господи, о Господи, да как же меня скрутило, — она ставит таз на тумбочку и пробует, не свалится ли он. А потом и говорит: — Барин, а может, вам постирать надо чего, или помыть? Так я за одну агору всё сделаю.
При этом пытается разогнуться, но, видно, у неё что-то со спиной.
— Ох, да что же это такое? Никаких сил моих нету.
— Хотите, я подлечу вас, — вдруг произносит шиноби вместо ответа на её предложение. — Хворь вашу вылечить совсем, конечно, сложно, ослабить же страданья мне под силу.
— Ах, ну да… Барин! Вы же доктор! — вспомнила женщина радостно.
— И врачеватель тоже, — согласился Ратибор. — У вас спина болит, так покажите место. Одежду поднимите.
— Ой, прям одежду поднять? — женщина смеётся стыдливо или кокетливо. — Уж больно вы молоды, барин, другие доктора вас постарше будут.
— Других врачей я что-то здесь не вижу. Но раз вам трудно, покажите место, где приютилась боль, одежд не поднимая.
— Ой, как вы складно говорите, барин синоби. Слушала бы и слушала, — улыбается Монька, а сама поворачивается к юноше спиной и показывает на поясницу. — Вот тут вот, как будто гвоздь мне забили в хребет, прям не распрямиться. Прям хоть ложись и вой. И так с самого утра маюсь. А как тут лежать, этот олух-богомолец мне работу так и подкидывает, так и подкидывает. И всё пустое. А болит у меня вот тут вот. Ага, вот тут, где вы щупаете.
— М-м. Так я и думал, скорей всего, то дело грыж межпозвоночных, я помогу вам, боль сниму, но вам придётся всё-таки поднять одежды, — говорит молодой человек и лезет в свою торбу, достаёт оттуда заветный ларец и отпирает его ключиком, что носит на шее на шнурке. Потом достаёт оттуда склянку желтого стекла, длинную иглу, не очень тонкую. И эту самую иглу он, под настороженным взглядом пациентки, опускает в коричневую жидкость.
— Ой, барин, а чего это у вас там? — волнуется женщина, но застиранную, бесформенную кофту всё-таки поднимает и поворачивается к шиноби спиной.
— То безопасно, уверяю вас, то яд простой, но сваренный специально, он от речной пиявки, он снимет боль и настроение улучшит ваше.
— А я не помру от него?
— Нет-нет, я ж говорю вам, поднимет вам он настроение, — он находит место на пояснице Моньки. — Отсюда боль исходит?
— Ага, вот тут и. — она не успела договорить, как игла ушла под её кожу на целый сантиметр. — А-а-а!..
Женщина орёт и шарахается от эскулапа, начинает натирать больное место, выговаривая Ратибору раздражённо:
— Да вы рехнулись, что ли? Барин, а? О, Господе, да я чуть не опросталась от вас. Чего же вы творите-то?
Но шиноби лишь улыбается и, сполоснув иглу в тазу, прячет её обратно в свой
