Бастард Александра. Том 4 - Дмитрий Анатолиевич Емельянов
Еще в начале года, когда подошедшая конница Борея плотно обложила лагерь Птолемея под Тиром, стало ясно: в такой ситуации надо либо идти на лобовое столкновение, либо отступать. Птолемей тянул с решением до последнего, но обстоятельства вынуждали его к действиям. Против пяти тысяч всадников Борея у Птолемея набиралось едва ли пара тысяч, да и те против нашей кавалерии никуда не годились. Без стремян и седел, зачастую лишь с одними копьями в руках, эта легкая конница не могла на равных соперничать с конными стрелками Борея. В столкновениях дело не доходило даже до рукопашной. Бездоспешных египетских всадников просто расстреливали с дистанции, как живые мишени.
Пользуясь своим тотальным превосходством над кавалерией противника, наши конные тетрархии (полусотни) полностью заблокировали подвоз продовольствия с суши. Корабли Неарха сделали то же самое с моря, и осада Тира с каждым днем стала все больше и больше превращаться в капкан для самого Птолемея.
Думаю, последней каплей стало бегство Селевка от стен Вавилона. Как я и предполагал, движение Патрокла к городку Тасу ан-Нахрейн сильно взбудоражило человеческий улей под названием армия Селевка. С востока надвигалась конная армада Экзарма, а на западе закрывалась последняя дорога к отступлению. От таких новостей может дрогнуть и воинство покрепче, чем тот сброд, что собрался под знаменами Селевка. Дезертирство из его лагеря потекло рекой, и к середине января Селевк был вынужден окончательно снять осаду с Вавилона.
К тому времени караванная дорога на Египет была уже перекрыта армией Патрокла, и Селевку с остатками своей армии пришлось двинуться через пустыню. Этот марш выкосил отступающее войско почище самой кровопролитной битвы, а Птолемей, получивший известие о случившемся, понял: тянуть дольше нельзя, иначе можно и самому оказаться в таком же положении.
Дальше события потекли уже совсем скоротечно и по понятному сценарию. Враг повсеместно отступал, а мы шли по его пятам. Города Финикии и Иудеи открывали ворота перед моей армией, принимая власть и милость Великого царя Геракла. Газа тоже сдалась без боя: остатки египетского гарнизона сбежали перед нашим подходом. Дорога на Пелузий была открыта, но торопиться я не собирался. Последний удар должен быть выверенным и неотразимым, ибо все знают: загнанный в угол зверь вдвойне опасен.
Перед рывком через Синай я собирался сделать остановку в Газе. Здесь, в последнем крупном городе на пороге безводной пустыни, планировалось дождаться армии Экзарма и Патрокла. Здесь же требовалось выработать и окончательную генеральную стратегию по вторжению в Египет.
Подумав об этом, поворачиваю голову в сторону невидимого отсюда моря и смотрю на белеющие вдали стены древнего города Газа. Этот вид вдруг напомнил мне о другом, не менее легендарном городе. Почему-то вспомнился день, когда моя армия входила в недавно оставленный Птолемеем Тир. Вспомнилось, как я ехал по заполненным народом улицам и тысячи глаз провожали меня настороженным молчанием. По мощеным улицам цокали копыта тяжелой конницы, а во взглядах встречающих меня финикийцев я не находил радости, а видел лишь затаенный страх и отчаянную надежду.
Для жителей Тира я мало чем отличался от Птолемея. Для них все мы греко-македонцы, люди Запада, однажды уже разрушившие их город до основания. Думаю, многие из них вообще плохо понимали, чем я отличаюсь от Птолемея и почему от одного надо было защищаться, а второму можно открыть ворота. Они просто верили своим лидерам и надеялись, что те знают, что делают.
Правда, в этом они ошибались. Финикийская аристократия тоже плохо понимала, на что она купилась. Мое обещание дать городам Тиру и Сидону статус вольного города ни к чему меня не обязывало, поскольку никто толком не знал, что же это значит в реальности. Ну, не было еще таких прецедентов в истории. Были независимые города-государства, были союзы независимых полисов, а вот вольных городов в составе какого-либо царства — такого до сих пор не бывало.
Что такое статус вольного города и с чем его едят, никто из финикийцев толком не знал, но само словосочетание «вольный город» пьянило аристократическую молодежь, напоминая им о давно забытых временах, когда все финикийские города были свободными и независимыми.
В своем послании к финикийской знати я не давал конкретного толкования своему предложению. В нем было больше общих слов и обещаний, чем четких, обязывающих меня пунктов. Пока я был на Кипре, а на территории Финикии шла война, устранить недопонимание и поставить все точки над «и» не представлялось возможным. Пару раз из Сидона приезжали послы и пытались получить от меня хоть какую-то конкретику, но я отделывался лишь отговорками: мол, вот снимем осаду с Тира, выгоним Птолемея из Финикии, а потом сядем все вместе и обсудим. Финикийцы — опытные торгаши и, конечно же, понимали, что их водят за нос и я что-то темню, но обещанная вольность манила их как пустынный мираж измотанного путника и, вопреки всем посулам Птолемея, все-таки удержала от перехода на его сторону.
Почему я тянул время и недоговаривал? Да потому, что понимал: мое представление о статусе вольного города и представление финикийцев расходятся диаметрально. Я подразумевал что-то вроде немецких вольных городов в составе Римской империи германской нации, а неуемная фантазия финикийской элиты рисовала себе независимое государство Финикия. Никакой независимости давать им я не собирался и потому раньше времени открывать финикийцам глаза посчитал неразумным. Глубокое разочарование, знаете ли, зачастую приводит к поступкам эмоциональным и непросчитанным. Легко ведь могли взбрыкнуть и открыть Птолемею ворота Тира. А мне это зачем? Ни к чему, совершенно!
Кто-то скажет, что это нечестно и цинично, и я соглашусь с ним, но в свое оправдание скажу лишь одно: политика вообще баба циничная, а про честность и говорить не приходится. У каждого, как известно, своя правда.
В общем, въезжая в тот день в Тир, я направлялся во дворец клана Кадма, который выбрал для своей резиденции на время стоянки в Тире. Нынешний его владелец, Баркид Кадма, старейшина одной из самых богатых и влиятельных семей не только в Тире, но и во всей Финикии, с радостью предоставил мне свой дом. Он являлся моим активным сторонником, и потому именно его я одарил милостью принимать Великого царя. Ему же я и поручил собрать на совет всех глав крупнейших торговых домов и верховных священнослужителей.
В тот день, медленно двигаясь по узким улочкам Тира, я знал, что в приемном зале дворца Кадма
