Юрий Софиев - Вечный юноша

«Люди, годы, жизнь», Илья Эренбург.

«Передо мною копия письма Всеволода Эмильевича (Мейерхольда — Н.Ч.) жене, написанного 6 октября 1938 года из дачной местности Горенки: «Приехал я в Горенки 13-го, глянул на березы и ахнул… Смотри: эти листья рассыпаны по воздуху. Рассыпанные, они застыли, они будто замерзли… Застывшие, они чего-то как будто ждут. Кто их подстерегает? Секунды их последней жизни я считал как пульс умирающего.

Застану ли я их в живых тогда, когда я буду снова в Горенках: через день, через час…

Когда я смотрел 13-го на сказочный мир золотой осени, на все эти ее чудеса, я мысленно лепетал: Зина, Зиночка, смотри, смотри на эти чудеса и… и не покидай меня, тебя любящего, тебя — жену, сестру, маму, друга, возлюбленную. Золотую, как эта природа, творящая чудеса! Зина, не покидай меня! Нет на свете ничего страшнее одиночества!» (Эти последние строки Ю.С. подчеркнул для себя, т. к. и сам переживал чувство одиночества — Н.Ч.).

«Мы расстались весной 1938 года — я уезжал в Испанию. Обнялись. Тяжелым было это расставание. Больше я его не видел: в июне 1939 года Мейерхольд был арестован в Ленинграде, 1 февраля 1940 года был приговорен к десяти годам без права переписки. Справка о смерти помечена 2 февраля.

В 1955 году молодой прокурор, никогда прежде не слыхавший имени Мейерхольда, рассказал мне о том, как был оклеветан Всеволод Эмильевич, он прочитал мне его заявление на закрытом заседании военного трибунала. “…Мне шестьдесят шесть лет. Я хочу, чтобы дочь и мои друзья когда-нибудь узнали, что я до конца остался честным коммунистом”. Читая эти слова, прокурор встал. Встал и я.»

«Люди, годы, жизнь», Илья Эренбург.

Мы очень стыдливы и сдержанны, увы, из-за оглядки, но ведь от всего этого хочется кричать от боли и ужаса!

И как страшно самовластие в любых своих формах и проявлениях. И опять все мое существо восстает против узости, ограниченности, фанатизма, и, конечно, человеческой низости.

9.

(Стихи Ильи Фонякова с комментариями на полях Ю.Софиева — Н.Ч.).

***

Только подумать если,Если решать конкретно —Вот что всего труднее,Вот что сложней всего:

(Словесный сор! — Ю.С.)

Много встречай я разных,Громко, авторитетно,Разное говоривших.От имени твоего.

(Отсюда нужно было бы выжать воду, убрать первую строфу — Ю.С.)

Я их встречал в районнойИ областной столице,Вовремя поспевавшихВзгляды свои менять.

Родина, помоги мнеСердцем не ошибиться,Точно тебя услышать,Верно тебя понять!

Новосибирск,

Илья Фоняков,

«Новый мир», № 1 1966 г.

(Но последняя строфа хороша! — Ю.С).

10.

29 IV

«ТЕЩА…безумно любящая свою дочь и во всем помогающая ей; если бы дочь душила человека, то мать не сказала бы ей ни слова и только заслонила бы ее своим подолом».

«Супруги», Чехов.

Мне всегда казалось, что безумная любовь Ник. Ник. (Кнорринга— Н.Ч.) к Ирине, а теперь к Игорю носит тот же характер, у него, конечно, не от злодейства, а от слабости. При слабом характере — есть что-то жалкое в ней, стыдноватое. При сильном — страшноватенькое. Но всегда от нее как-то не по себе, неловко за человека.

11.

1/V

Чайка

…Как это море в солнечном ожогеИ волн расколыхавшаяся, гладь,Душа всегда в волненье и тревоге,Которых я не в силах, передать.

Георгий Леонидзе, пер. Пастернака.

Как это прекрасно и верно!

12. 3/V

…Кто бы и какие бы эти люди ни были — им принадлежит будущее.

Так пусть они будут счастливее нас.

Василь Быков. «Мертвым не больно»

13. 3/V

Все те же неотвязные мысли:

Нет! Нет, кто человечен,

Тот не смеет

Забыть

Ни Аушвица,

Ни Колымы,

Хиросимы…

14.

(Фото И. Фонякова из газеты — Н.Ч.).

«Родина, помоги мнеСердцем не ошибиться,Точно тебя услышать,Верно тебя понять!»

Илья Фоняков, «Новый мир», № 1, 1966 г.

15.

(Газетная статья об Эжене Потье И. Артемова — Н.Ч.).

16.

(Поэма Аркадия Кулешова «Монолог», перевод с белорусского Яна Хмелевского, памяти белорусских поэтов Змитрона Астапенка и Юлия Таубена, переписанная Ю. Софиевым от руки — Н.Ч.).

17.

(Газетные вырезки «К событиям в Китае»; «Бесчинства и насилия хунвэйбинов не прекращаются»; «О «великой культурной революции» в Китае. По страницам китайской печати» — Н.Ч.).

Повторение прошлого! В будущем, может быть, какой-нибудь податливый «свой» историк стыдливо-снисходительно назовет это «некоторыми ошибками».

18.

Письмо Ирине Владимировне (И.В.Братус в Ленинград. Она знакомая Ю.Софиева гимназических лет по Старой Руссе — Н.Ч.)

«… дело в том, что я вовсе не отрекаюсь ни от тонких французских вин, ни от превосходной кухни и, может быть, у меня тоскливо засосет под ложечкой, если я вдруг вспомню, что уже 10 лет не дышал соленым морским ветром и не ощущал на языке железистый вкус устриц или остроту мюнстерского сыра.

«Свежо и остро пахли морем

На блюде устрицы во льду».

Но если всего этого нет — решительно ничего не меняется в моей жизни и я вовсе не чувствую ни огорчений, ни обид на злодейку судьбу.

Я с детства был страстным «индейцем» и мечтал о вигваме. Потом меня зачаровал Блок (на всю жизнь).

…Смотрит чертой огневоюРыцарю в очи закатИ над судьбой роковоюЗвездные ночи горят.Мира восторг беспредельныйСердцу певучему дан.В путь роковой и бесцельныйШумный зовет океан.Сдайся мечте невозможной,Сбудется, что суждено.Сердцу закон непреложный —Радость-Страданье одно!Путь твой грядущий — скитанье,Шумный поет океан.Радость, о, Радость-Страданье —Боль неизведанных ран!Всюду — беда и утраты,Что́ тебя ждет впереди?Ставь же свой парус косматый,Меть свои крепкие латыЗнаком креста на груди!

И еще образ Гумилева:

— Тот безумный охотник,Что взойдя на нагую скалу,В диком счастье, в тоске безотчетнойПрямо в солнце пускает стрелу.

Не знаю, потому ли, что напророчили поэты, но, в общем-то, все эти огневые закаты, звездные ночи, мира восторг беспредельный, скитанье, путь роковой и бесцельный и т. д. довольно основательно заполнили жизнь и bifteck saignant оказался совершенно бессильным, чтобы со всем этим наваждением бороться. Словом, благоустроенный быт оказался в загоне.

Благослови высокую судьбу:Мы бедствия и странствия узнали…

…Блажен, кого судьба бросалаВ юдоль изгнанья и войны…

…Вне всяческих благополучийНе стал ли мир для нас светлей?Мы сами проще и мудрейИ наша жизнь полней и лучше?

И т. д.

Возможно, что это в какой-то мере всего лишь реминисценция, ибо задолго до нас это было высказано и, конечно, с большей силой.

Блажен, кто посетил, сей мирВ его минуты роковые.

Но небольшая разница состоит только в том, что благополучнейший Тютчев (великий и гениальный, конечно), живя в благополучнейшую эпоху, пришел к этому прозрению умозрительно а наше поколение — активным путем, побывав на пиру у богов и, откровенно говоря, обожралось в достаточной мере этой «божественной пищей».

А небрежение к быту вошло у меня в дурную привычку и для «полного счастья» мне вовсе не нужны шифоньер, сервант и прочие чарующие многочисленные наименования чудесных предметов, но Раю (Миллер — Н.Ч.), при всей ее поэтической любви к закатам и звездным ночам, я знаю, это весьма огорчает.

Уже потому, что в женском обиходе все это совершенно необходимо и это невозможно заменить холостым, походным чемоданом под кроватью.

Ну, вот, я боюсь, что месячное пребывание у меня в «деревенской глуши», в моем вигваме, среди буйных джунглей моего сада, может несколько снизить ее высокий патриотический накал.