Рождественские истории - Диккенс Чарльз

— Надо же, — вздохнула Кроха. — И правда. Мы с ней девочками в школу вместе ходили, Джон.

Он представил, или почти совсем представил, как она тоже ходила в школу, — и посмотрел с задумчивым удовольствием. И промолчал.

— Но он же старый! И ей не пара! На сколько он старше тебя, этот Груббс и Тэклтон, Джон?

Джон усмехнулся.

— А вот на сколько чашек чая больше я выпью сегодня за вечер в один присест, чем Груббс и Тэклтон когда-либо выпивали за четыре. Как-то так, я полагаю. — Джон ухмыльнулся, придвинул стул к круглому столу и приступил к холодному окороку. — А вот ем я самую малость; однако этой малостью я наслаждаюсь, Кроха.

Это обычное замечание за едой, одно из невинных заблуждений доброго возчика (ибо у него всегда был добрый аппетит), не вызвало даже тени улыбки на лице его маленькой жены, которая стояла теперь посреди груды свертков и тихо отталкивала ногой коробку с тортом; глаза ее созерцали собственный изящный башмак в полном безразличии, хотя в иное время она уделила бы ему гораздо больше внимания. Глубоко погруженная в раздумья, она не замечала ни чай, ни Джона, который ее окликнул и даже слегка постучал ножом по столу, — пока муж не поднялся и не тронул ее за руку; тут она перевела на него взгляд и заспешила на свое место у стола, посмеиваясь над собственной нерадивостью. Однако смех был совсем другим, совсем не тем что прежде.

Сверчок тоже умолк. Оживление, царившее в комнате, незаметно истаяло.

Наконец Кроха нарушила долгое молчание, все время которого честный возчик посвятил иллюстрации своего любимого тезиса — в некоторой его части: он наслаждался едой, хотя никак нельзя сказать, что ел самую малость.

— Здесь все, Джон?

— Все. Ох! — Он отложил нож и вилку и глубоко выдохнул. — Ох, я же начисто забыл про старого джентльмена!

— Старого джентльмена?

— В повозке. Когда я последний раз смотрел, он зарылся в солому и спал. Я уже почти совсем вспомнил о нем, когда пришел; а потом просто вылетело из головы. Эй! Просыпайтесь! Пора вставать! Нет, ну что за молодец, спит себе сном праведника!

Последние слова донеслись уже со двора, куда Джон заторопился со свечой в руке.

Мисс Слоубой, услыхав загадочное упоминание праведника, увязала его в своем затейливо работающем рассудке с чем-то библейским и неправедным и пришла в такое возбуждение, что торопливо подскочила с низкого стульчика-качалки, на котором сидела у огня, — искать защиты за юбками своей госпожи; наткнувшись при этом на входящего в дверь незнакомца, напуганная нянька инстинктивно воспользовалась единственным предметом обороны и нападения, который был в ее досягаемости, — собственно младенцем. Последовавший за этим жуткий переполох только усугублялся участием Пирата: добрый пес, более рачительный, чем его хозяин, все это время приглядывал за спящим в повозке джентльменом — на случай, как бы тот не сбежал, прихватив несколько волочащихся за повозкой досок; так что теперь он продолжал нести караул, следуя за незнакомцем как привязанный и прикипев горящим взглядом к его гетрам, — а особенно пуговицам на них.

— Вы так крепко спали, сэр, — произнес Джон, когда спокойствие было восстановлено, и старый джентльмен застыл посреди комнаты, — что я вспомнил про семь спящих отроков из Писания и уже чуть было не спросил, где остальные шесть; только это получилось бы, что я сострил, а острить у меня не выходит. Ну, почти совсем, — он сдавленно фыркнул от смеха, — почти совсем.

Незнакомец, уже без шапки, абсолютно седой, с глубокими, словно прорисованными морщинами и темными, яркими, проницательными глазами, с улыбкой осмотрелся и приветствовал жену возчика, учтиво склонив голову.

Его наряд, весь в коричневых тонах, был в высшей степени причудливым и странным — и очень, очень старомодным. В руках джентльмен держал огромную дубинку или же трость для прогулок — тоже коричневую — и теперь стукнул ею об пол. Трость тут же разложилась в стул, на который джентльмен и уселся со всем спокойствием.

Возчик повернулся к жене.

— Вот! Вот так я его и встретил, он сидел на обочине дороги. Прямо как межевой камень. И почти такой же глухой.

— Сидеть прямо на морозе, Джон!

— Прямо на морозе, — откликнулся возчик, — к тому же в сумерках. Сказал мне «плачу за проезд» и протянул восемь пенсов. Сел в двуколку. И вот, пожалуйте.

— Ой, Джон! Он что, уходит?

— Да вовсе нет, с чего ты взяла?

Незнакомец произнес кротко:

— Будьте так добры, я здесь подожду, пока за мной не приедут. Не обращайте на меня внимания.

С этими словами он достал из обширного кармана очки, из второго — книгу и преспокойно погрузился в чтение, обращая на Пирата не больше внимания, чем если бы тот был домашней овечкой.

Возчик и его жена в замешательстве переглянулись. Незнакомец поднял голову, перевел взгляд с одного на другую и поинтересовался:

— Ваша дочка, мой добрый друг?

— Жена, — ответил Джон.

Незнакомец переспросил:

— Сноха?

— Жена! — взревел возчик.

— В самом деле? — изумился незнакомец. — Вы уверены? Такая юная!

И снова опустил голову к книге. Однако не успел прочитать и пары строк, как снова спросил:

— А младенец? Ваш?

Джон кивнул головой так, что чуть не сломалась шея — своего рода безмолвный крик.

— Девочка?

— Ма-альчик!!! — снова взревел счастливый отец.

— Тоже очень юный, а?

Внезапно в разговор вступила миссис Пирибингл:

— Два месяца и три дня-я-я!!! Прививка от оспы — только шесть недель наза-ад!!! Перенес отли-и-ично! Доктор сказал, прекрасный ребенок! Как пятиме-е-есячный! Вы не поверите, но уже тянет в рот но-о-ожки!

Тут гордая мать, которая выкрикивала все эти короткие фразы прямо джентльмену в ухо так, что у нее засипело в горле, а лицо побагровело, торжествующе сунула ребенка прямо под нос незнакомцу. Тилли Слоубой, напевая невразумительное «Вот как! Вот как!», приправленное обширным чихом, запрыгала вокруг жизнерадостным теленочком, развлекая бессознательное невинное дитя.

— Эй, уймитесь, он все уже понял, — скомандовал Джон. — Там кто-то стоит у двери. За ним явились, наверное. Открой-ка, Тилли.

Впрочем, дверь открылась сама: простая дверь, с одной только щеколдой, которую ничего не стоило приподнять снаружи, — и жители окрестных мест так и поступали, ведь многие искали общества возчика, хотя сам он был не любитель поболтать. Дверь открылась и впустила внутрь маленького, тощего, с выцветшим озабоченным лицом человека; казалось, его пальто сооружено хозяином из старой упаковочной мешковины: когда он повернулся закрыть за собой дверь, чтобы не впускать внутрь непогоду, на спине его одеяния явно проявилась надпись «ГиТ», выполненная крупными черными буквами. И еще «Стекло» — жирным шрифтом.

— Доброго вечера, Джон, — произнес человечек. — Доброго вечера, мамочка. Доброго вечера, Тилли. Доброго вечера, неведомый человек. Как малютка, мамочка? Пират жив-здоров, как я вижу.

— Все замечательно, Калеб, — ответила Кроха. — Уверена, сто`ит вам разочек взглянуть на дорогого малютку, и вы сами в этом убедитесь.

— Или на его мамочку.

Впрочем, на нее он не смотрел; новый гость был задумчив и погружен в себя; казалось, взгляд его — равно как и голос — направлен в иное место и время, какие бы слова он при этом не произносил.

— Или на Джона, — добавил он. — Или вот хоть на Тилли. И, конечно же, на Пирата.

— Много сейчас работы, Калеб? — спросил возчик.

— Ну, порядочно, Джон. — Он говорил так, словно обдумывает по меньшей мере создание философского камня. — Довольно много. Делаем сейчас ноевы ковчеги. Я бы еще поработал над Семейством, но при заданной цене не представляю, как это можно успеть. Хотя хочется все-таки, чтобы с первого взгляда было понятно, кто тут Сим, кто Хам, а кто чья жена. Просто для собственного удовлетворения хочется. И как ухитриться сделать все в правильном масштабе? Вот, скажем, мухи и слоны! А да! У тебя есть посылки для меня, Джон?