Капитан Невельской - Николай Павлович Задорнов
– Николай Николаевич, – подходя к губернатору ближе, с отчаянием спросил Невельской, – что же делать?
– Действовать не во имя науки, а во имя красного воротника! И войти в доверие! И вот когда войдем в доверие – то мы с вами все совершим! Возьмем свое лишь со временем, хитростью! Вы не согласны?
– Нет, – гневно ответил Невельской. – Не со-гла-сен!
«Вот забияка», – подумал Муравьев, глядя на его решительную фигуру.
– По-моему, действовать надо с поднятым забралом!
Капитан хотел еще что-то сказать, но, заикаясь, не смог и ухватил губернатора за пуговицу.
– Охота вам связываться с губернаторским мундиром, – неодобрительно глядя на судорожные пальцы капитана, шутливо заметил Муравьев. – Знаете, этого мундира я сам боюсь и не рад, что приходится оберегать его честь…
Невельской вздрогнул и живо опустил руки по швам. Стоя так перед генералом и заикаясь, он стал с трудом доказывать свое.
«Не дам ему на этот раз своего мундира», – решил губернатор и, отступив, сказал:
– У меня такое впечатление, что вам все время хочется подраться. Не правда ли?
– Нет, нет, ваше превосходительство!.. – смутился капитан.
– Я чувствую, что в вас уйма энергии и некуда ее девать, Геннадий Иванович. Рано или поздно вы так раздеретесь с кем-нибудь, что еще мне придется расхлебывать. Да вы знаете, что о вас пущен слух, что вы забияка?
– Ваше превосходительство, я уверяю вас…
– И драться готовы?
«Кажется, на дуэль бы вызвал, найди виновника. Эка его разбирает». Веселое расположение духа вернулось к Муравьеву. Он стал отвечать шутками.
У капитана мелькнуло в голове, что, может быть, губернатор ему не доверяет. «Ведь если Николай Николаевич опасается за себя из-за пустяков, то ведь я-то действительно был с ними приятелем!..»
Невельской задумался.
– Едемте в дворянское собрание, довольно! – молвил губернатор.
– А где Бестужев? – вдруг, подняв голову, тихо спросил сидевший Геннадий Иванович.
Муравьев вздрогнул и с тревогой взглянул на капитана.
– Какой Бестужев? – спросил он, вглядываясь со страхом и подозрением.
– Николай Бестужев, ссыльный моряк.
– Вам зачем? – стараясь казаться спокойным, спросил Муравьев.
– Мне хотелось бы видеть его, – глядя куда-то вдаль и мелко стуча пальцами по столу, сказал Невельской, не замечая перемены на лице губернатора.
– Бо-же спаси вас думать об этом! – воскликнул Муравьев, подкрепляя свои слова ударами кулака по столу.
«А что, если он действительно в заговоре? Зачем ему Бестужев? Ведь у Бестужева, наверно, есть единомышленники среди моряков».
«Что он подумал? – недоумевал Геннадий Иванович. – Неужели он в самом деле боится меня? Кой черт дернул меня помянуть Бестужева? Уж если на то пошло, как бы он ни был мне нужен, я обойдусь. А черт знает, чего пугаться? Может быть, сам замешан?..»
– Николай Николаевич, – вскочил капитан, – во имя будущего! Разрешите мне самому действовать.
– Ни боже мой!
– Возьмите доклад обратно!
– Ах, зачем вы, зачем? Оставим, это безумие…
Глава двадцать седьмая. Сестры
Вихрями в бурные годы
В край наш заносит глухой
Птиц незнакомой породы,
Смелых и гордых собой.
Много тех птиц погостило
В нашей холодной стране,
Снегом следы их покрыло,
Смыло водой по весне.
Много залетные гости
Пищи стране принесли,
Мы в благодарность их кости
В мерзлой земле сберегли…
Омулевский (И. Федоров). Залетные птицы
Екатерина Николаевна взглянула на все проще. Она знала, что муж честен, старателен, в верности его престолу и отечеству сомневаться нелепо. Какие-то разговоры? Смешно и наивно думать об этом. Что значат какие бы то ни было разговоры по сравнению с его деятельностью? Его можно обвинить только в жестокости с подчиненными, в порывах дикого гнева. Ей самой очень неприятны его выходки. Но она знала, что за жестокость в России не судят и даже враги не винят. Тут преступление – либерализм, а излишняя строгость с подчиненными, кажется, понимается как признак верности.
Она не допускала мысли, что заговор, открытый в Петербурге, мог бы оказаться выдумкой, что причиной арестов послужили лишь какие-то разговоры, и уверена была, что даже русское правительство не может действовать в таких случаях, не имея достаточных оснований. Нельзя же судить и приговаривать людей за одни домашние разговоры. Мало ли что скажешь в досаде или из бахвальства, из желания казаться оригинальным!.. Она желала верить, что ее новое отечество имеет порядки и что законы его справедливы, что не в царстве произвола живет она и все эти прекрасные, милые, образованные люди, окружающие ее и мужа.
Муравьев соглашался с ней, но с первых же шагов по приезде допустил дикие выходки, то, что называют здесь «задал угощения», или «служебные похлебки», или что-то в этом духе.
Екатерина Николаевна была молода и счастлива, она не входила в такие подробности его служебных дел, но просила только об одном: не быть грубым, не оскорблять людей напрасно.
Несмотря на озабоченность всеми событиями, она жила своим миром, и не было, по ее мнению, никакой серьезной причины падать духом.
Начинался зимний сезон. За время путешествия скопились журналы. Заканчивалась постройка здания театра, которое было заложено по приказанию мужа. На Рождество готовились балы. Впереди – Новый год, Святки…
Интерес к путешествию Екатерины Николаевны был огромный. Уже на другой день по приезде пришлось рассказывать…
Шали в то время входили в моду. На плечах у губернаторши – яркая, вся в цветах. Со своим строгим профилем и темными волосами Екатерина Николаевна похожа сейчас на женщину с Востока.
Варвара Григорьевна Зарина просто удивлена: более полугода Муравьева не была в Иркутске и в первое же утро одета совершенно в восточном вкусе. А все восточное, как твердят журналы Парижа и Петербурга, входит в моду. Дамы одеваются ярче, пестрей. Путешествуя бог знает где, ведь не следила же губернаторша за «Гирляндой». Как она в Охотске и на Камчатке могла предвидеть то, что занимает умы в столице? Она угадывает дух времени!
Зариной не приходило в голову, что после путешествия у берегов Сахалина и Японии Екатерина Николаевна, даже если бы и не видела модных журналов, просто хотела выйти к людям в ярком,
