Учитель. Назад в СССР-7 - Дмитрий Буров

В зале раздались робкие аплодисменты, но быстро стихли.

— Товарищ Зверев, Вы понимаете, как ваши слова могут быть истолкованы…

— Понимаю, — перебил я гражданина. — Поэтому и говорю их здесь, среди тех, кто умеет слышать, думать, работать не только с цитатами из педагогических трудов, но и с фактами. Реальными фактами из реальной жизни.

После секции ко мне подошёл невысокий, широкоплечий человек в сером костюме. Судя по неприметному лицу и манере поведения, гражданин к педагогике не имел никакого отношения.

— Товарищ Зверев? — уточнил мужчина.

— Да.

— Слушал вас. Интересные мысли высказываете. Опасно, но интересно.

— Опасно для кого? — уточнил я, прикидывая, кем может оказаться собеседник.

— Для тех, кто привык, что люди — это конвейер, — уклончиво ответил собеседник. — Но, возможно, полезно для тех, кто понимает, что старый конвейер скоро начнёт ломаться.

Товарищ посмотрел на Лапшина.

— Мы ещё поговорим, Геннадий Анатольевич. Приходите с вашим протеже.

Мужчина кивнул мне, пожал руку Почемучке и ушел.

— Еще одна дверь может открыться, Егор, — негромко произнес Лапшин.

— Какая дверь? — не понял я.

— То самое светлое будущего, которым ты… мы все строим, — ответил он. — Оно создается не только в нашем Академгородке и в школах. Большая часть этого будущего планируется в других местах. В кабинетах, откуда приезжают такие люди. Пока наши планы не противоречат друг другу, у нас есть шанс расти дальше, выше. Становиться лучше, сильнее, уверенней. Как только начнут расходиться…

Вечером, после официальной части нас с Лапшиным пригласили в малый зал, на встречу для так называемого узкого круга лиц. В небольшом зале собрались человек двадцать: несколько учёных, люди из каких-то министерств, в том числе тот самый товарищ, с которым разговаривали после выступления.

Разговоры шли по-прежнему осторожно-аккуратные, но чуть более откровенные.

— Давайте начистоту, — начал тот самый невзрачный гражданин. — Страна сейчас стоит на развилке. С одной стороны — ускорение, новые технологии, атом, космос. С другой — школа, которая по‑прежнему воспитывает человека, привыкшего ждать указаний. Ваш опыт, товарищ Зверев, показывает, что можно иначе. Но вопрос: как это совместить с необходимостью управлять?

— Вы боитесь хаоса, — догадался я. — Я тоже. Только у нас разные представления о том, откуда он берётся. По моему опыту, хаос начинается там, где люди перестают верить словам. Где им говорят одно, а делают другое.

— Это вы про что? — уточнил кто‑то из собравшихся.

— Про всё, — ответил, не задумываясь. — Про планы, про очереди, про отчёты, про школу тоже. Если мы в школе учим детей ответственности, а потом они приходят на производство и видят, что там ответственность заменена на галочки и палочки. Тогда молодежь либо ломается, подстраивается и постепенно угасает, либо начинает мстить системе, тихо саботировать.

Тишина стала плотнее.

— И что Вы предлагаете? — осторожно поинтересовался один из министерских.

— Предлагаю начать с простого. С тех мест, где слова и дела уже совпали. Не ломать всё, а выращивать. Жеребцово и школы, работающие по новой модели, те самые точки опоры, с помощью которых можно перевернуть мир. Точнее, перекроить наше с вами советское будущее, сделать его лучше, масштабнее. Если объединиться, дать новой системе дышать.

— А если выйдет что‑то, с чем мы не согласны? — вмешался мужчина в сером костюме, которые так и не представился.

— Тогда вам придётся честно сказать, что вы не согласны не с ошибкой учителя в селе, а с живым опытом людей. И это тоже будет шаг вперёд.

Лапшин смотрел на меня поверх очков с таким выражением, будто мы стоим на краю большой пропасти и обсуждаем, шагнуть в нее без страховки, или нет.

Ночью я долго не мог уснуть в номере гостиницы. За окном шумела ночная столица, за стенкой в соседнем номере спорили, кто прав: Эйнштейн или Ландау.

Я думал о том, что мы с нашей «Школой будущего» стремительно влетели не только в педагогическое, но и в политическое временное пространство.

Медленно, но верно вырисовывались две картины будущего. И то, которое по камушку строили мы, объединяя школы новым подходом, нравилось мне больше. Чем-то, в котором наша страна агонизирует, раздавленная старческими руками руководителей, единственное делание которых — наживаться, управлять и властвовать вечно.

Меняя мышление, мы меняем собственную жизнь. У детей оно гибкое, впитывает новое как губка, быстро адаптируется. Еще через пять лет выпустятся ребята, обучавшиеся в «Школах будущего» по всей стране. Через десять построят карьеру. Через пятнадцать займут ключевые позиции на местах, обновится партийный аппарат. Через двадцать Советский Союз сумеет избежать самых крупны ошибок, выровняет курс и не развалится на отдельные удельные княжества, то бишь бывшие советские республики.

Глава 20

Пятнадцать лет спустя

К весне семьдесят первого года Лапшин впервые сказал мне, что в Жеребцово нам стало тесно. Сидели мы у него на кухне, перед нами стояли два стакана с остывшим чаем, лежала тетрадь со списками выпускников, которых наша школа за три выпуска уже отправила дальше: кого в районный педтехникум, кого в областной пединститут, кого, после рабфаковской подготовки, в Новосибирск. Тетрадь Геннадий Анатольевич вёл сам, мелким разборчивым почерком, по годам.

— Егор, нам или прирастать, или закрываться, — разглядывая имена и фамилии, заговорил Лапшин. — Прирастать сейчас не на чем. А закрываться после всего, что мы тут наработали, нельзя.

Геннадий Анатольевич посмотрел на меня поверх очков, я молча кивнул, соглашаясь с выводом. Мы помолчали, потом допили холодный чай, обсудили текущие вопросы и разошлись по домам, размышляя о назревшей проблеме.

Неожиданно для нас вопрос разрешился практически сам собой. Той же осенью пришла из обкома телефонограмма за подписью второго секретаря: Лапшина и меня вызывали на собеседование к первому. Имя первого мне ничего тогда не говорило. Звали его Александр Петрович Филатов.

В обкомовский кабинет нас провели без задержки. За столом сидел человек лет сорока пяти в простом сером костюме без партийного значка на лацкане. Перед ним лежала наша тетрадь, точнее, машинописная копия. Как у него оказалась эта копия, я узнал только через несколько лет. Постаралась наша дорогая Аделаида Артуровна Григорян, тогда ещё методист и куратор нашей школы от роно.

Филатов махнул рукой, приглашая нас присесть, закончил подписывать бумаги и только после этого поднял глаза.

— Здравствуйте, товарищи. Геннадий Анатольевич, Егор Александрович перейду сразу к сути. Чего вам не хватает в Жеребцово,