Егерь. Звери и люди - Николай Скиба
К полудню тракт вывел нас к развилке. Вправо уходила дорога на Каменку, деревню недалеко от тракта. Я не сворачивал, гнал прямо. Но взглянул.
На границе деревни, у поваленного забора, сидел мальчишка лет восьми. Грязный, без шапки, в рваном тулупе, он смотрел на нас с пустым лицом — просто сидел и смотрел, как мимо едут двое верховых с огненным лисом.
Карц на бегу повернул морду к мальчишке, тревожно замедлился на секунду, потом отвернулся и побежал дальше.
Мальчишка сидел и смотрел нам в спину, пока мы не свернули за поворот.
Ехали молча. Фома только один раз спросил.
— Сколько до того места?
— Сто раз уже обсуждали! Если погода не подведёт — за полтора-два дня доберёмся. Будем гнать и ночью, сколько лошади выдержат.
— Почему мы так торопимся?
— Скажи я тебе — ты даёшь гарантию, что тварь не услышит?
Фома кивнул и больше не спрашивал, сгорбленно сидел в седле и держался за поводья побелевшими пальцами. Мужик не привык к верховой езде, и к вечеру он еле разгибался, спина ныла, а бёдра стёр напрочь.
Я тоже устал до черноты в глазах — ночь без сна, утро на ногах, весь день в седле. Тело гудело.
К вечеру лошади замедлились, на губах выступила пена, бока ходили ходуном, и я был вынужден признать, что дальше гнать нельзя. Свернул с тракта в овраг у леса.
Спешился и помог Фоме слезть — мужик не мог разогнуть ноги, повис на моём плече и шипел сквозь зубы.
Развёл костёр — скорее для комфорта, а не тепла. Карц легко справлялся с должностью печки. Он подошёл и лёг у огня, начал подавать ровный жар, и воздух вокруг потеплел, снег под лапами лиса зашипел и растаял. Лошади потянулись к теплу и встали рядом, опустив головы.
Актриса не подошла к стоянке. Устроилась на дереве в десяти шагах, на нижней ветке, в тени, и я видел только блеск хищных глаз. Рысь смотрела на Фому и не мигала.
Когда мы поели, торговец сел возле меня, и я достал верёвку.
— Свяжи, — попросил он раньше, чем я успел предложить. — Руки и ноги, к стволу. Чтобы ночью, если что.
— Хорошо, что ты понимаешь.
— Не понимаю, — его голос дрогнул. — Чувствую, паре… Чувствую, Максим.
Я аккуратно привязал его — крепко, но так, чтобы не пережать кровь. Верёвка натянулась на запястьях, Фома пошевелил пальцами и кивнул — нормально.
Карц подошёл и лёг у его ног. Я это заметил — лис привязался к мужику слишком сильно. Если тварь выйдет, Карцу придётся атаковать того, кого он считал своим. Что ж… Такой опыт у огненного лиса есть. Переживёт.
Костёр потрескивал, падал мелкий снег и сквозь ветки тихо фыркали лошади.
Фома долго смотрел на огонь, а потом заговорил.
— Макс. Я тебе кое-что хочу рассказать.
— Что?
— В молодости я совсем другим был. Худой как щепка. Папка рыбу таскал с реки, а я в писари хотел идти. Мать смеялась — какой из тебя писарь, Фома, ты буквы-то едва выводишь, — он улыбнулся. — А я обижался, представляешь? Думал, мол ух вырасту и всем докажу!
Я подбросил ветку в огонь и молча слушал.
— Не вырос я писарем. Папка помер, когда мне семнадцать было, лавка осталась, а мама с младшими осталась. Куда денешься? Начал торговать рыбой. Сначала плохо выходило — ругался с покупателями, иногда даже обвешивал, ха-ха. А потом наловчился. Через три года знал каждого по имени, и каждой бабе скидку давал, а старикам мог и лишний хвост подкинуть.
Фома слабо улыбнулся, а я не перебивал — мужику хотелось выговориться, это можно понять.
— А Агнессу я на ярмарке увидел. Ей шестнадцать было. Косы рыжие такие, у-у-у-ух, ведьма. Пирожки продавала, представляешь? Я ей на карася предложил обменяться, так она засмеялась — ты мне на пирожок поменять предлагаешь, что ли? Говорю — не на пирожок, а на свидание в субботу. Засмеялась ещё громче.
— И как, согласилась?
— Не-а. Ты, рыбник, нос не задирай, говорит. Месяц ходил каждый день к ней и пирожки покупал — столько, что есть уже не мог. Через месяц ей, похоже, всё это надоело, и она спросила — ты что, действительно влюбился? Говорю — ещё как. А она так просто, знаешь, ответила — тогда приходи, говорит, свататься, как люди ходят. С букетом.
— И что, принёс букет?
— Какой букет, Макс? Я торговец рыбой! С чем мне идти к женщине?
— И с чем пошёл? — я усмехнулся, потому что уже подозревал.
— С корзиной окуней и пошёл. Свежих. Пришёл к её отцу, он посмотрел на меня и говорит — ты дурак что ли? Говорю — не знаю, что есть то и принёс. Знаю одно — вашу дочь люблю и буду любить. А денег пока мало, семья большая, вот — окуни есть. Жирные. Возьмите, а?
— Дай-ка угадаю, — я улыбнулся. — Он взял?
— Взял, конечно! Ты моих окуней не видел! Нет, ну он подумал минуту. И сказал — ладно, Фома, бери девчонку. Если к моей дочке с окунями пришёл, а не с пустыми руками — значит, честный. Денег у дурака я бы не взял.
Фома коротко рассмеялся, и смех тут же погас.
— Почти сорок лет назад это было, парень.
Я смотрел в огонь и молчал, потом сказал.
— Хорошо ты всё провернул, Фома.
Он тихо и тепло улыбнулся — Карц у его ног поднял морду и ткнулся носом в сапог. Лис всё слышал и принял мужика ещё крепче.
Актриса на дереве не шелохнулась.
Стая оставалась расколотой. Карц грел Фому, а Актриса готовилась убивать.
Я лёг у костра, держа нож в руке.
Сон пришёл урывками. Перед закрытыми глазами стоял молодой живой Фома с корзиной окуней. Потом образ расплылся, и я увидел его же, но высохшего, с мертвенно-бледной кожей и провалившимися глазами.
Стая почуяла раньше меня.
Карц вскинулся первым — подскочил на лапы и зарычал на Фому. Вокруг лиса полыхнуло белое пламя, превращая его в призрак огня в ночной тьме.
Актриса беззвучно слетела с дерева, появилась на снегу в трёх шагах от привязанного мужика и припала к земле.
Красавчик впился зубами мне в бок через одежду. Горностай будил хозяина единственным способом, который знал.
Я проснулся мгновенно, словно от удара током, и рука тут же сжала нож. Сердце колотилось так, что, казалось, будто его слышно на весь
