Учитель. Назад в СССР-7 - Дмитрий Буров
Я терпеливо отвечал.
— Свобода без дисциплины превращается в хаос. Поэтому у нас сначала ответственность, потом права. И всё это в духе социалистического коллективизма. Мы за то, чтобы эта линия партии органично вплеталась в нашу школьную жизнь, а не оставалась только на бумаге в виде галочек и отчётов. Сначала живой человек, дети, и только потом статистика.
В конце заседания, когда закончились вопросы, товарищ Филатов попросил слово.
— Товарищи, — начал Александр Петрович. — Выступление товарища Зверева показало, что инициатива снизу, правильно понятая и направленная партией, может давать серьёзные результаты. Обком поддерживает опыт Жеребцовской школы и поручает РОНО совместно с Академгородком продолжить обобщение и в дальнейшем распространение.
Секретарь говорил ровным тоном, без патетики, но каждое слово Филатова давало понять высокому собранию: Жеребцовская школа отныне выходит на новый уровень, становится не только нашей заботой и задачей академиков. Проект включён в повестку. Похоже, товарищ Филатов в свете событий, происходящих в стране, сделал на нас ставку. Главное, чтобы не мешал, желая причинить добро проекту, остальное сделаем сами.
После совещания всё тот же помощник Прошмыгайло пригласил меня зайти «на минуточку» к секретарю.
Кабинет Филатова оказался простым, в чём-то даже аскетичным. Стол, шкаф, пара кресел. На стене — карта области с цветными флажками.
— Присаживайтесь, товарищ Зверев, — пригласил главный идеолог области, когда мы остались вдвоём. — Доклад ваш понравился. Без лишней патетики и демагогии, по существу.
— Старался, — я позволил себе лёгкую усмешку.
Александр Петрович улыбнулся краешком губ.
— Скажите честно, Егор Александрович, — задушевным тоном произнёс секретарь. — Вы всё так гладко нарисовали… На деле ведь всё не так? Признайтесь. Скажем, не совсем так гладко, как на словах?
— На деле происходит нормальная жизнь, — ответил я, прекрасно понимая, что хочет услышать товарищ Филатов, но не услышит. — Дети — настоящие, не статистические, иногда ругаются, ленятся, не приходят на дежурство, обижаются и спорят. Колхоз не всегда идёт на встречу, приходится убеждать не словами, а делом. Роно просит отчёты чаще, чем мы успеваем их писать. Но в целом — да, схема работает. Проект живой, настоящий, не бумажный.
Филатов пристально меня разглядывал, словно пытался отыскать ложь или подвох. Спустя пару минут молчания, секретарь задумчиво кивнул.
— Люблю честность, — произнёс Александр Петрович. — В разумных пределах. Поэтому говорить буду прямо. Нам нужен ваш энтузиазм и опыт, ваша светлая голова и идеи. Я готов вам помогать на всех этапах, поддерживать на самом верху, — секретарь сделал паузу и продолжил. — Но у меня есть условие.
— Какое?
— Первое, — Филатов поднял палец. — Никаких самостоятельных выступлений в прессе. Если к вам приезжают журналисты, вы работаете через РОНО. Не потому, что я вам не доверяю, а потому что любая неосторожная фраза будет использована против вас. И против нас. Против проекта.
— Принимаю, — согласился я.
Общаться с журналистами порой себе дороже, даже несмотря на то, что в нынешних реалиях существует цензура и без команды «фас» ни одно дело, одобренное партией, не тронут.
— Второе, — хозяин кабинета поднял второй палец. — Вы продолжаете работать с Академгородком. Но все официальные формулировки согласуете с нами, чтобы никто не мог сказать, что вы строите «Школу будущего» в противовес советской школе. Вы улучшаете базу.
— Именно в этом суть проекта. Вместе с государством вперёд к светлому будущем, — витиевато выразился я, надеясь, что удачно скомпоновал словесные кирпичи.
Филатов снова усмехнулся.
— Это хорошо. Третье, — секретарь чуть наклонился вперёд. — Вас будут пытаться выдернуть в Москву, в институты, в какие‑нибудь новые структуры. Уже пытаются?
«Ты гляди, какой наблюдательный, — восхитился невольно, заметив, как товарищ сделал стойку на мою едва заметную гримасу. — А я что-то расслабился, прокололся».
— Есть такое, — признался я.
— Я так и думал, — Филатов откинулся в кресле и прихлопнул ладонью по столу. — Так вот: пока мы с вами работаем по этой схеме, вы остаётесь в Жеребцово. Мне нужна там не «площадка», а человек. Конкретный Зверев, который отвечает за то, что там происходит.
— То есть вы… — я запнулся, пытаясь сформулировать мысль. — Вы хотите, чтобы я отказался от всех предложений?
— Я хочу, чтобы вы понимали цену выбора, — спокойно заговорил Филатов. — Уехать всегда успеете. Но если вы уедете сейчас, ваш опыт превратится в ещё один «методический сборник», который положат на полку. А если останетесь, мы попробуем сделать из Жеребцово модель. Не витрину, а работающую новую систему советского воспитания.
Я подумал о вчерашнем разговоре с отцом. О том, как родитель предлагал мне «место, с которого можно влиять на миллионы». И о том, как сейчас Филатов предлагал мне остаться в селе, чтобы тоже «влиять на миллионы», только через конкретное место и действия.
— Хорошо, — согласился я. — Договорились.
Александр Петрович прищурился, внимательно вглядываясь в моё лицо, снова повисла пауза. Я молчал, спокойно принимая внимание высокого начальника.
— Тогда договоримся так, — внезапно заговорил Филатов. — Я прикрываю вас сверху, насколько это возможно. Двигаю вперёд постепенно, но результативно для всех сторон. Вы прикрываете меня снизу хорошей работой и успешно действующей новой моделью воспитания. Мы оба сообща прикрываем детей и проект от бюрократизма системы. По рукам?
Филатов поднялся и протянул руку. Я секунду помедлил и пожал ладонь нового союзника.
Покидая обком, я чувствовал себя не победителем и не проигравшим. Скорее участником большой партии, в которой мне только что предложили остаться на своей клетке, но с правом ходить чуть дальше, чем раньше. Уже не пешка, но ещё и не ладья.
Юрий Ильич и Валентина Ивановна ожидали меня у машины.
— Ну что? — нетерпеливо поинтересовался директор. Товарищ Дедешко с невозмутимым лицом курила свои любимые крепкие сигареты.
— Договорились о взаимовыгодном сотрудничестве, — я коротко обрисовал предложение Филатова.
— А проект? — уточнил Свиридов.
— Выходит на новый уровень с обкомовской поддержкой, — ответил я.
— Я бы сказала: обком выражает осторожный оптимизм.
— Это как? — не понял я.
— Это когда товарищи… — Валентина Ивановна кивнула на здание обкома. — Ещё не поняли, чем всё кончится, но уже не могут сделать вид, что ничего не видят.
Мы переглянулись и рассмеялись.
— Знаете, а Филатов мне понравился. Есть в нём что-то
