Воспоминания о моей жизни - Вильгельм Фридрих Виктор Август Эрнст Гогенцоллерн

которыми они меня приветствовали. Сердце сжималось в груди при виде их впавших щек, их исхудалых и усталых лиц в разорванной и грязной форме. Хотелось сказать этим людям: «Иди домой, дорогой товарищ, выспись основательно и наешься досыта, ты достаточно уже поработал!» А между тем сказать этого было нельзя, и они по-прежнему бодро вытягивались во фронт, когда я обращался к ним со словами ободрения и пожимал им руку. И самое ужасное было то, что не было никаких средств помочь, – они, эти усталые и до конца истощенные воины, были последними остатками той силы, которая еще оставалась в нашем распоряжении и которую мы должны были беспощадно пустить в дело, если только мы желали избежать катастрофы и добиться для Германии более или менее сносных условий мира.

День ото дня я должен был с болью в сердце наблюдать, как все более и более ослабевала старая боеспособность моих самых храбрейших дивизий, как в непрерывных тяжелых боях вместе с кровью все более и более утрачивалась и вера и сила. При создавшемся положении вещей даже самые изможденные дивизии могли в лучшем случае получать только по дню отдыха. Ввиду того, что так и не последовало основательного сокращения линии фронта, наши обескровленные и потрепанные дивизии вынуждены были по-прежнему выдерживать слишком широкие полосы боев. Вскоре стало уже невозможным в достаточной мере прикрывать эти широкие участки фронта с помощью ослабевших резервов. Требования смены и отдыха стали раздаваться все чаще и чаще, а я был не в состоянии хоть сколько-нибудь пойти им навстречу, хотя сам сознавал всю их справедливость. Пополнения почти совершенно прекратились, и то немногое, что поступало, было лишь в незначительной своей части пригодно к употреблению. Пополнения эти составлялись из старых уставших от войны солдат, нередко преждевременно выписанных из лазарета, и из подростков без надлежащей выучки и тренировки. И при всем том, большая часть этих последних пополнений приносила с собой в армию дурной дух недовольства и возмущения, продукт безответственной агитации в тылу, но также и попустительства бездеятельного правительства, не предпринимавшего никаких мер против агитаторов и всей их подпольной разлагающей работы.

Что именно тыл был очагом всего этого разложения, что именно он высылал на фронт отравлявшие его элементы, стремившиеся к возмущению и перевороту, что из него вытекал весь этот мутный поток агитации, недовольства и неповиновения, – это было ясно всякому непредубежденному наблюдателю. Высказывая это свое убеждение, я отнюдь не опираюсь только на мнение военных фронтовых кругов, я сам имел возможность убедиться в этом собственными глазами в течение своих поездок с фронта домой и в ближайшем тылу.

Насколько я мог судить на основании личных наблюдений, почвой, питавшей все эти факторы разложения, которые особенно пышным цветом расцвели в последние полтора года войны, заглушив под конец все более здоровые настроения, был недостаток продовольствия и снабжения внутри страны. И если, в конце концов, страна не выдержала войны, то менее всего, конечно, виноваты в этом те, кто в течение многих лет безропотно голодал и отказывал себе во всем ради отечества. Подлинная вина лежит, на мой взгляд, на тех, кто по своему служебному положению обязаны были заботиться о лучшем снабжении страны и о более справедливом распределении наличных продуктов, невзирая ни на какие препятствия. Наконец, вина в этом лежит также и на тех, кто, видя неудовлетворительность наличного аппарата, не решились на учреждение продовольственной диктатуры, которая, не будучи связана рутиной слишком сложного старого ведомственного аппарата и будучи наделена чрезвычайными полномочиями, могла бы действительно провести в жизнь необходимые мероприятия.

Описывая выше годы, предшествовавшие катастрофе 1914 года, я уже упоминал, что в течение этих грозных лет, в сущности, ничего не было сделано для экономической подготовки страны к войне, и что, следовательно, не могло быть и речи о нашей хозяйственной к ней подготовленности. Унаследованная от того времени вина возросла, однако, затем до беспримерных размеров в силу отсутствия широкого кругозора у наших правящих кругов и боязни их отказаться от старых способов управления, приспособленных к удовлетворению со дня на день текущих потребностей жизни. Новые планы и решения возникали не в целях предупреждения будущих бедствий, но всегда лишь под давлением уже наступившей нужды. В качестве примера этого я приведу здесь только психоз государственного «учета», который разразился тогда, когда уже почти нечего было учитывать, и значение которого должно было свестись к нулю благодаря широко развившемуся к тому времени взяточничеству, к сожалению, прямо таки поощрявшемуся ничем не объяснимым попустительством со стороны властей.

Говоря это, я отнюдь не хочу сложить всякую вину с наших леворадикальных кругов, которые из всех бедствий войны старались извлечь для себя партийные выгоды, ловя рыбу в мутной воде. Вина их не может быть ничем искуплена, и их поведение весьма и весьма содействовало печальному исходу всей нашей более чем четырехлетней геройской борьбы. Левый радикализм лишь постольку прав, поскольку одна только пропаганда действительно не имела бы никакого значения, если бы ей не содействовали условия жизни, делавшие души людей к ней восприимчивыми. Но именно те ответственные круги, которые должны были бы дать народу духовную и телесную пищу, охранить от разрушения его волю к победе, его национальный дух, его здоровое тело, и оказались, к сожалению, пособниками и распространителями этой пропаганды.

Уже в начале 1917 года я, будучи в Берлине, вынес из разговоров с целым рядом простых людей из народа впечатление, что усталость от войны достигла крайнего предела. Уже тогда видел я, каким угрожающим образом изменилась картина берлинских улиц. Того, что некогда составляло их отличительную черту, а именно довольных лиц людей среднего сословия, не было и в помине. Добросовестно работающий мелкий буржуа, чиновник, их жены и дети скользили по улицам подобно привидениям с бледными изможденными лицами, исхудалые, в старой, висевшей на них мешком одежде. На всех лицах лежала печать заботы и уныния. А в качестве контраста им улицы кишели спекулянтами и военными хищниками и их подлой свитой.

Ясно было, что эти противоречия должны были у страдающей стороны только усилить недовольство и озлобление и поколебать веру в право и беспристрастие правительства. Несмотря на это, не предпринималось никаких мер для противодействия злу. Всякому, кто только хотел наживаться, предоставлялась к этому самая широкая возможность: одни наживались поставками, продуктами питания, сырьем, другие – партийными выгодами в пользу интернационала.

Пустившее внутри страны свои корни зло распространялось как бы эксцентрическими кругами, доходя до ближайшего тыла и заражая собой фронт. Носителем его было каждое озлобленное письмо из дому, каждый солдат, возвращавшийся из отпуска, столкнувшийся со всеми этими печальными