Егерь. Звери и люди - Николай Скиба
Уже разворачивался к улице, когда меня окликнули из соседнего двора.
— Эй, парень. Иди-ка сюда.
Из-за забора выглядывала старуха в платке. Тощая и морщинистая, от неё пахнуло прокисшим тестом.
— Ты к Натальке? К вдове Гаврилы?
— К ней.
— Не открывает она. Уже вторую неделю. И к лучшему. — Она наклонилась и понизила голос. — Ты ведь от Барона, парень? Слышала с утра — ходит зверолов с горностаем. Это ты?
— Я.
— Тогда послушай. Натальку не трогай. И в дом её не лезь, если беды не хочешь.
— Почему?
Старуха облизнула пересохшие губы и стиснула край фартука.
— Гаврила-кузнец помер три недели назад. Та же хворь, что у всех. С тех пор Натальку никто живьём не видел. То есть я вижу, конечно — она по двору ходит, бельё вешает, мне в окно иногда машет. Только это не Наталька, парень. Я её сорок лет знаю.
— То есть как — не Наталька?
— Не знаю, как тебе объяснить. Через неделю после похорон вышла она во двор. Я ей: «Наталь, как ты?». А она мне в ответ: «Хорошо, тётя Дуня. Спасибо тебе». — Старуха поправила платок дрожащими пальцами. — Меня всю жизнь Дусей звали. Тётей Дуней — никогда. А улыбка у неё… Тёплая такая, мягкая. Чужая совсем. Наталька так не улыбалась!
У меня под курткой Красавчик медленно прижал уши.
— К ней кто-нибудь ходит?
— Не вижу. Я по утрам её замечаю — выходит со двора, а куда так не разобрать. Часа через два возвращается. И снова бельё вешает. Третий раз за неделю одно и то же бельё.
Я постоял молча. Старуха буравила меня взглядом, в котором мешались вера в тварь и собственный ужас.
— Не лезь к ней сейчас, парень. — Голос у неё дрогнул. — Сперва другое разбери. А потом её. Иначе она кому-то обмолвится, что ты заходил. А кому — я уже не знаю.
Я кивнул и отошёл.
Шёл по Кузнечному переулку и складывал. Если внутри Натальки сидит то же, что внутри Фомы — значит, Сухой умеет перепрыгивать и уже посадил запасное семя. Тогда у меня в этом квартале не один заражённый, а двое. И чёрт его знает, сколько ещё, если вдова Гаврилы не первая.
Твою мать…
К Марфе я сразу не пошёл. Сел на бревно у колодца на углу, оперся локтями в колени и долго смотрел в чёрную воду.
Если Сухой умеет прыгать — то прикончить Фому будет хуже, чем не прикончить. Вдруг тварь спрыгнет на Агнессу, или любую родню. Может на соседа по прилавку. И тогда я начну охоту с нуля по всему городу и нет гарантий, что Сухой не сбежит.
Это точно генерал.
Альфа Огня тёплым толчком обозначился через пакт.
— Да помню я, — раздражённо буркнул я ему. — К Древу и живым.
Встал с бревна, отряхнул штаны и пошёл к дому Семёна.
Дверь открыла вдова лет сорока. Худая, с тёмными кругами под глазами, она скрестила руки на груди.
На стене висела выстиранная мужская рубаха. Символично. Рубаха ждала хозяина, который не вернётся.
— Вы от стражи?
Голос вдовы звучал тускло.
— Зверолов. Меня послал лично Барон Валентин Красногорский.
— Зверолов, — она оглядела меня и задержала взгляд на Красавчике, который не обращал на неё внимания и смотрел вглубь дома. — Заходите. Марфа я. Жена Семёна. Была женой.
Внутри пахло щами. На столе стояла нетронутая миска с остывшей похлёбкой.
— Расскажите про мужа. Вопросов не много. Интересует, что он ел, с кем виделся постоянно, куда ходил. Понимаете?
— Что ел? Семён хоть и продавал рыбу, но больше мясо любил, — Марфа заговорила несколько отстранённо. — Но последний месяц сам на рынок не ходил.
— А Фому он случайно не знал? — я сразу перешёл к делу.
— Фому? — она удивилась. — Знал, конечно. Он же соседом по лавке был.
Пальцы скомкали подол юбки.
— Странно, что вы спросили про Фому.
— Почему? — я удивился.
— Да я ему говорила — не нравится мне этот Фома, рыбу всё таскает к нам. Раньше не приходил никогда, а тут начал. А Семён смеялся. Говорил — дура ты, Марфа, Фома хороший человек, а ты его добро ругаешь.
— Простите, но я должен спросить. А как умер Семён?
— Да утром не проснулся, — голос треснул, но Марфа держалась. — Как и все остальные. Осунулся, худой весь был, его как будто выпотрошили.
Она подняла на меня мокрые от слёз глаза.
— Не нравится это мне! Мы с вдовами-то говорили, и везде Фома бывал. Я лишь заикнулась, а одна на меня чуть не набросилась. Святой, говорит, Фома. Посмотрела на меня, как на сумасшедшую.
Она сглотнула.
— Может, Фома правда просто хороший человек. Но я вижу то, что вижу. И рыба у него… — она подбирала слово. — Другая стала. Пахнет не так.
— Рыба? — спросил я тихо, глядя ей в глаза. — Расскажите мне про запах.
— Да что там говорить… Дурно от его рыбы несёт. Вот и всё.
Я попрощался с Марфой и вышел на улицу. Солнце уже клонилось к крышам, тени от заборов вытянулись через дорогу.
Сел на каменный выступ у чужого дома, стянул сапог и вытряхнул камешек, который последний час грыз пятку.
Четыре источника назвали одно имя. Все линии сошлись в Фоме.
В Рубежном семя Сухого работало очень топорно. Залезло в охотника и по ночам выворачивало мужика наизнанку. Тупая тварь, которую я взял за одну ночь.
Здесь всё по-другому. Люди чахли неделями. Тихая смерть, похожая на болезнь. Никто не видел, как умирали и никто не понял, от чего.
Чёртов отравитель, который подсыпает яд в колодец и терпеливо ждёт.
Мог ли так действовать генерал? Сам знаешь, что мог, Макс, хватит задавать один и тот же вопрос и сомневаться.
Ублюдок сидит внутри, прячется и использует повседневную жизнь хозяина как канал доставки. Торговец рыбой на рынке — идеальный носитель. Сотни покупателей в день, десятки друзей. Каждая рыбина и рукопожатие несут заразу.
А хозяин даже не подозревает.
Случайно ли тварь попала именно в Фому? Или она выбирала — искала человека с максимальным количеством контактов? Если выбирала — значит, мыслит. Значит, с ней нельзя как с тем человеком-волком. Эта тварь умнее обычного семени и не выйдет на открытый бой. Спрячется глубже или убьёт хозяина, лишь бы не попасться.
И ещё одна мысль, от которой свело скулы. Я вспомнил кое-какие истории из прошлой жизни. Про мертвеца, который не знает, что мёртв. Ходит среди живых, ест и работает. И все вокруг
