Арсенал Регрессора. Том 4 - Оливер Ло

— Я… его забрал, — прошептал он.

— Вижу, — я открыл кейс. Внутри, в формовом гнезде из пены, лежал цилиндр длиной в ладонь, матово-серый, с двумя контактными площадками на торцах и индикатором заряда, который горел зелёным. Нейростабилизатор. Нестабильный прототип, русская рулетка с двумя патронами в барабане, как выразился Серебряков. — А я тебе говорил подождать.

— Не мог… ждать, — Шульгин закашлялся, и на его губах выступили алые пузыри. — Голоса…

— Заткнись и лежи ровно.

Я приложил стабилизатор к его груди, между рёбрами, которые выпирали под кожей под неестественными углами, и нажал активатор. Индикатор мигнул с зелёного на жёлтый, затем на синий, и устройство загудело, испуская поле, которое я ощутил даже сквозь тантановое подавление, лёгкую вибрацию, проникающую в кости, успокаивающую, собирающую.

Тело Шульгина дёрнулось. Мышцы на его предплечье, пульсировавшие разными цветами, вспыхнули одновременно, каждый цвет ярче предыдущего, а потом начали гаснуть, один за другим. Голубое мерцание электричества погасло первым. За ним серебро Стальных Нитей. Потом красноватый отсвет пиромантии. Таланты выгорали, как лампочки в перегруженной сети, и стабилизатор направлял процесс, отсеивая те, которые конфликтовали сильнее всего, и сохраняя те, которые вписывались в новую архитектуру, выстроенную «Абсолютной Вертикалью».

Шульгин кричал. Или пытался кричать, горло выдавало только хрип и бульканье, но его тело выгибалось дугой, и уцелевший глаз закатился, обнажая белок с лопнувшими сосудами. Я держал стабилизатор на месте, не давая ему сместиться, и считал секунды.

Двадцать секунд, тридцать, сорок.

На пятидесятой секунде он затих. Тело обмякло, глаз закрылся, и дыхание из рваного хрипа превратилось в ровные, глубокие вдохи. Кожа на руках всё ещё была рваной, раны не затянулись, но пульсация прекратилась. Мышцы под кожей больше не светились чужими цветами.

Индикатор стабилизатора перешёл с синего на зелёный и погас. Заряд исчерпан.

Я убрал устройство в кейс и проверил его пульс. Ровный, но очень медленный. Шульгин дышал, и его изуродованное лицо разгладилось, мышцы отпустили судорогу, которая держала их последние часы.

Я достал телефон и набрал Серебрякова.

— Пришли медицинскую бригаду. Тихо, без огласки. Пациент в критическом состоянии, магические повреждения на клеточном уровне. И подготовь палату в «НейроТехе», закрытое крыло.

— Он жив?

— Пока да. Твоя игрушка сработала.

— Серьёзно? — в голосе Серебрякова звучало удивление, смешанное с облегчением. — Нейростабилизатор справился?

— Частично. Он выжил, а детали обсудим позже. Сейчас нужны медики.

— Уже отправляю.

Я опустился на пол рядом с Шульгиным и прислонился спиной к тантановой стене. Рядом лежал труп Главы «Магистрали», и его незакрытые серые глаза смотрели в потолок, застывшие в удивлении.

«Магистраль» обезглавлена. Генералы мертвы, лидер мёртв, структура подчинения рухнула вместе с «Абсолютной Вертикалью», которая теперь принадлежала Коллекционеру. Десятки агентов по всей стране проснутся завтра утром с ощущением, что кто-то вынул из их голов пробку, затыкавшую свободу воли. Большинство разбежится, умные залягут на дно, а дураки попытаются создать что-то своё и сожрут друг друга в течение месяца.

«Магистраль» обезглавлена, и теперь можно заняться Горой Хуаго, пока мир за окном ещё стоит.

* * *

Шульгин пришёл в себя через трое суток. Он сидел на кровати, скрестив ноги, и смотрел в окно. Его уцелевший глаз был расфокусирован, зрачок смотрел сквозь стекло куда-то за горизонт. Белые стены закрытого крыла «НейроТеха» и модифицированное Серебряковым медицинское оборудование для мониторинга магических каналов он, похоже, игнорировал полностью.

Повязки покрывали обе руки до локтей, грудную клетку и правую половину лица, скрывая пустую глазницу. Уцелевший левый глаз выглядел иначе: калейдоскоп замедлился, фрагменты чужих радужек расположились ровными кольцами вокруг его собственного зрачка, подчинённые порядку, которого раньше не существовало.

Я вошёл без стука, потому что Шульгин не из тех, кого нужно предупреждать о визите, бросил на столик у кровати тонкую папку и сел в кресло напротив.

Шульгин посмотрел на папку, потом на меня. Его лицо, насколько позволяли повязки, оставалось бесстрастным.

— Двенадцать, — произнёс он.

— Знаю.

— Из тридцати семи осталось двенадцать. Остальные выгорели, когда твоя… игрушка заработала. Стальные Нити, электричество, пиромантия, Кровавый Туман, всё, что конфликтовало с остальными. Ушло.

— И как ощущения?

Шульгин помолчал. Его уцелевший глаз мигнул, и я заметил, как зрачок расширился, а кольца чужих фрагментов чуть сместились, подстраиваясь.

— Тихо, — сказал он, и в его голосе я услышал растерянность, совершенно для него нехарактерную. — Впервые за все это время в голове тихо. Двенадцать голосов, и все они знают своё место. Ни один не кричит, не плачет. Они… работают. Как части одного механизма.

— «Абсолютная Вертикаль» навела порядок.

— Навела, — он чуть наклонил голову. — И кое-что ещё. Голод… прошёл. Раньше каждый новый талант усиливал потребность в следующем. Как наркотик. Сейчас я смотрю на тебя и вижу, что ты уникальный носитель реликтов, вижу структуру твоей нервной системы, понимаю, как она работает. Но я не хочу её разгадать. Впервые со дня пробуждения я не хочу вскрыть чужой череп.

— Прогресс.

— Можешь считать это моим «спасибо».

— А можешь считать это разумным управлением ресурсами, — я кивнул на папку. — Открой.

Шульгин взял папку здоровой рукой, откинул обложку и пролистал первые страницы. Его глаз скользил по строкам, фотографиям, и медицинским данным.

Внутри лежали досье рейдеров с нестабильными талантами. Люди, которых собственная магия ломала изнутри, сжигала каналы, разрушала нервную систему. Сотни случаев по всему миру, от начинающих рейдеров, чей талант пробудился криво, до ветеранов, заработавших перегрузку в высокоранговых Искажениях. ОАЯ не знало, как им помочь. Нейростабилизатор Серебрякова был сырым прототипом. А Шульгин… Шульгин понимал таланты лучше кого-либо на планете, потому что разбирал их на запчасти всю свою жизнь.

— Ты единственный, кто знает, как работают чужие таланты изнутри, — сказал я. — Хочешь применить это с пользой, вот список.

Шульгин листал страницы. Его палец остановился на фотографии девочки лет четырнадцати, чей талант контроля гравитации вышел из-под управления и медленно разрушал её позвоночник.

Он закрыл папку и положил на колени. Для него это было логично: навык нашёл применение, а прежние грехи… хоть их и не исправишь, но можно не допустить новых.

Я поднялся из кресла и направился к двери. На пороге обернулся.

— Когда встанешь на ноги, свяжись с Серебряковым. Он подготовит тебе лабораторию и доступ к оборудованию.

— Ты думаешь, я нуждаюсь в искуплении, Маска?

— А кто не нуждается?

Шульгин усмехнулся. Он уже снова смотрел в окно, и