Фред Стюарт - Золото и мишура

Ковбои, посасывая свой чай, взошли на крыльцо. Один из них с помощью револьвера высадил дверной замок. Открыв дверь, мужчины оказались в небольшой прихожей, освещенной керосиновой лампой. Один из вошедших взял лампу, и все двинулись вверх по лестнице.

В хозяйской спальне на втором этаже дон Хайме и его супруга проснулись от звука пистолетного выстрела, и дон Хайме принялся торопливо натягивать брюки. Потомок одного из двадцати наиболее влиятельных родов в Аргентине, известных под названием «Олигархия», дон Хайме был владельцем 150 тысяч акров земли и 30 тысяч голов скота. Схватив с ночного столика револьвер, он бросился к двери спальни как раз в то самое мгновение, когда дверь распахнулась. Дон Хайме выстрелил, убив первого из гаучо, однако же и сам получил от второго гаучо пулю, которая пробила грудь молодого человека. Ирина закричала, а гаучо один за другим ввалились в спальню и буквально изрешетили женщину пулями. Керосиновая лампа была брошена в ноги высокой кровати — постельное белье загорелось, и пламя быстро поглотило тело Ирины, из которого все еще сочилась кровь. Постель превратилась в погребальный костер. Спальня наполнилась дымом, и все гаучо поспешили ретироваться. Увидев вышедших в холл второго этажа двух слуг, гаучо выстрелили им в лицо. Войдя затем в детскую, они тотчас же убили и обеих маленьких дочерей дона Хайме, после чего спустились вниз. Серебряные шпоры отбивали мелодичный такт, когда они спускались по лестнице, и под этот серебряный перезвон имение превратилось в пылающий ад.

Но прежде чем ускакать в ночь, один из гаучо швырнул на землю дощечку. На ней было вырезано: «Смерть всем врагам каудильо Хуана Мануэля де Розаса!»

Устроенная в доме дона Хайме и занявшая от силы пять минут кровавая бойня вскоре получила известность как «Убийство в пампасах».

— Пианино! — воскликнула Эмма, когда Скотт привел ее в небольшой обеденный салон «Императрицы Китая» и показал ей инструмент. Здесь уже были Феликс, Зита, а также еще несколько пассажиров, пришедших сюда, поскольку время близилось к обеду. — Но откуда оно тут взялось?

— Я приобрел его сегодня утром в Порт-оф-Спейне, — сказала Скотт. — Так, ерунда, Франц Лист разве что плюнул бы на него, однако я подумал, что вы сможете, вероятно, немного развлечь нас.

Обогнув обеденный стол, Эмма уселась за миниатюрное пианино, которое было накрепко привинчено к палубе около левой стены салона. Эмма сразу же принялась исполнять шубертовскую сонату ля-мажор. Приятная мелодия до краев наполнила все это помещение с низким потолком; даже скрип судна не мешал слушателям наслаждаться музыкой. Ветер набирал силу, судно постанывало, и деревянный скрип превращался в некое подобие жутковатого звукового фона. Как только Эмма закончила играть, небольшая аудитория разразилась благодарными аплодисментами.

Поднявшись со стула, Эмма обернулась к Скотту.

— Благодарю вас, — сказал она, сопроводив слова наиболее чарующей из своих улыбок.

Скотт в ответ склонил голову.

— Это я вас должен благодарить. Музыка была превосходна!

Эмма прошла мимо капитана так, что ее широкая юбка задела его ноги.

«Хоть она, может быть, и не леди, — подумал он, — но у нее очень хорошее воспитание. Из нее получилась бы эффектная жена губернатора. В конце концов, кому нужны эти леди? В постели они скучны. Но что-то говорит мне, что эта…»

— До чего же мило со стороны капитана Кинсолвинга, что он приобрел пианино, — сказала Зита, когда они с Эммой после сытного обеда прогуливались по палубе. Солнце как раз опускалось за горизонт. В какой-нибудь миле по правому борту находилось побережье Венесуэлы.

— Действительно, — согласилась Эмма.

— Он и вправду очень приятный человек.

— Не более приятный, чем гремучая змея.

— По-моему, вы не вполне справедливы по отношению к нему.

— Ох, Зита, можете мне поверить, я вижу этого человека насквозь. Во-первых, тот мрачный секрет, касающийся его любовных отношений, про который иногда шепчутся, заключается в том, что он живет с любовницей-китаянкой. Я не считаю себя такой уж святой, однако даже и на мой взгляд, что называется, немного de trop[7]. А кроме того, он просил меня выйти за него замуж, чтобы иметь респектабельную жену в Сан-Франциско. Это было, скажу я вам, совершенно взвешенное, расчетливое и хладнокровное предложение. Дэвид Левин по крайней мере хоть любит меня, а этот капитан Кинсолвинг даже понятия не имеет, что такое любовь. И хотя мне действительно очень приятно, что он приобрел пианино — хотя оно порядком расстроено, — но если он рассчитывал таким вот образом заручиться моей благосклонностью, то его ждет серьезное разочарование.

— Знаете, дорогая, вы мне очень нравитесь, но должна вам сказать, что, по-моему, именно вы расстроены, как то пианино.

— Почему же?

— Я живу побольше вашего на свете и, насколько мне представляется, несколько лучше разбираюсь в том, что называется «жизнью». Хоть наше пребывание на этой планете весьма непродолжительно, однако и за это короткое время с некоторыми из нас порой случаются прекрасные вещи, но, бывает, случаются и ужасные. Как мне кажется, самое главное — это дети. Если есть дети, возникает осознанное чувство того, что жизнь продолжается. Например, у меня красавица-дочь, и у нее, в свою очередь, две дочери, которых мне так не терпится увидеть. У меня была полноценная и, могу признаться, довольно-таки богатая жизнь, но мое главное сокровище — это они, мои потомки. Вы носите под сердцем ребенка, и придет такой день, когда он станет вашим сокровищем. Однако теперь у вас появилась и ответственность, Эмма. Теперь вам более уже недостаточно ограничиваться разговорами о любви, хотя и это также бывает важно. Вы теперь должны найти отца вашему ребенку. Достойного человека, который сумел бы дать ему все, что тому понадобится в жизни: общественное положение, состояние, ну и, конечно же, любовь. Вы говорили, будто капитан Кинсолвинг понятия не имеет о любви. Но откуда вам это известно? Вам еще придется немало дней провести на борту этого судна, а здесь вовсе не так уж много подходящих людей. Так что, может быть, уже настало для вас время, скажем так, «настроить ваше жизненное пианино»?

Графиня задумчиво посмотрела на Эмму и ушла.

Оставшись одна, Эмма облокотилась на бортовое ограждение и уставилась в океан. Арчер… Мысль о нем пронзила ее, опалив воспоминаниями. Неужели ей более не суждено увидеть его?!

И тем не менее Эмма вынуждена была признать, что в словах Зиты содержится определенная правда. Может, даже немало правды. Ребенок — вот что самое важное!

Вздохнув, Эмма сказала себе, что, возможно, нужно повнимательнее присмотреться к этому медноволосому капитану. Так или иначе, но она должна признать, что у этого мужчины красивая фигура.

А уж целуется он — черт побери!

Скотт сидел за своим рабочим столом, как всегда внимательно изучая вахтенный журнал, когда раздался стук в дверь.

— Кто там?

— Мисс де Мейер.

На лице его появилась усмешка. Закрыв вахтенный журнал, Скотт встал из-за стола и пошел открыть дверь. Одетая в черное платье, поверх которого была наброшена цветастая черно-красная шаль, приобретенная в Тринидаде, Эмма в мягком свете масляной лампы казалась настоящей колдуньей. Скотт медленно, изучающе разглядывал ее — с головы до пят, с пят до головы.

— Мы в трауре по мистеру Левину? — поинтересовался он.

Как всегда, его сардоническая манера разговаривать взбесила Эмму.

— Конечно нет! Можно войти?

— Без сопровождающих?

— Вам отлично известно, что я не только вдова, но еще и женщина, которая собирается стать матерью-одиночкой, поэтому, полагаю, для сопровождающих уже несколько поздновато, не так ли?

— Что ж, в ваших словах есть смысл. Входите. Хотел бы знать, чем обязан столь высокой честью?

Он отошел чуть в сторону, позволяя Эмме войти. Шурша юбками, она прошла в каюту и сразу же направилась к дивану, расположенному возле окна. Выглянув наружу, Эмма попыталась взять себя в руки. «Притворись, будто бы он тебе симпатичен», — приказала она себе и обернулась к капитану.

— Я… — «Улыбнись же!»— напомнила она себе и улыбнулась. — Я, собственно, подумала, что, может быть, вы сможете рассказать мне еще что-нибудь про Калифорнию.

— С удовольствием. Это одна из тем, на которые я могу беседовать сколько угодно, — он закрыл дверь. — Но вам лучше сесть, а то море становится неспокойным. Не желаете ли бокал портвейна?

Эмма с удовольствием села возле окна, поскольку сильная качка вызывала у нее тошноту.

— Да, благодарю вас.

Скотт взял увесистый, широкий внизу винный графин и наполнил из него два бокала красным, как кровь, портвейном.

— Итак, что бы вы хотели узнать о Калифорнии? — спросил он, протягивая Эмме бокал.