Отдельный 31-й пехотный - Виталий Абанов

помоги мне, Володя. У меня нет поместья, все мое благосостояние — это жалование от офицерского звания и выслуги лет, но я сделаю все, что ты скажешь. Пожалуйста.

— Что за бред — перебиваю ее я: — вот что ты за бред несешь, Машенька. Иногда умная-умная, а порой слушаю тебя и поражаюсь. Я на тебя сердит.

—… — она вздыхает и опускает голову. Кладет свою руку на ладонь девушки с бледным лицом.

— Извини — говорит она: — это все слишком серьезно, я знаю. Я — поступилась присягой. Я вовлекла тебя в неприятности. Заставила искать себя. Просто… подожди чуть-чуть… я попрощаюсь с Валюшей.

— Я зол на тебя не потому что ты сорвалась к своей младшей сестренке, которую ранили — поясняю я: — нет. Господи, да я сам бы так поступил. У тебя талант исцеления, а она при смерти.

— Она умерла, пока я прибыла. Уже умерла — глухим голосом говорит Мещерская: — хорошо, что тело… они держали ее в бане, натопив. Так она не закоченела… но процессы разложения… и сейчас токсины… выводятся с трудом.

— Ты правильно поступила. Меня злит только то, что ты меня не разбудила и не объснила ситуацию! Я бы помог тебе!

— Никак нельзя было! — отвечает Мещерская, поднимая голову: — ладно я одна сорвалась, присягу и прямой приказ нарушила, черт со мной. Я и так из опального роду, мне после всего — только за границу или с лихими людьми да с кистенем за пазухой… но тебя подставлять под удар СИБ я не намерена. Я же ясно написала в записке чтобы ты меня не искал и отправлялся по маршруту в столицу. А я уж как-нибудь сама добралась бы. Володя, ты не понимаешь, это у нас на Восточном Фронтире СИБ такая… неуклюжая да слабая. В столице Служба Имперской Безпеки — это монстр с тысячью голов! Они сожрут и тебя и меня и всех твоих родных! Ты не представляешь мощи и силы СИБ! Целыми благородными родами за одну ночь исчезали! Они и за границей достать могут, не сразу, но могут. И так из-за меня ты с ними в конфликт вошел, но все еще можно исправить, Володя. Я с сестрой могу уйти в Хань через границу, а ты потом все на меня навесишь. Это совсем по-другому выглядит, чем если бы мы с тобой вместе с поезда сорвались.

— Вот — говорю я и встаю с импровизированного табурета, подхожу к ней. Она вопросительно поднимает голову, глядя на меня снизу вверх.

— Вот об этом я и говорю. Ты приняла решение за себя. Потому что ты всегда — была сама по себе. Одна. Но ты ошиблась, Мария Сергеевна, гвардии полковник. Машенька. Потому что ты отныне — не одна. Ты — мой трофей в глазах у всего мира и моя жена по законам Восточной Ся. И моя любимая женщина по моим собственным законам. А они для меня важнее чем законы Российской Империи или Восточной Ся, вместе взятые. Мы с тобой теперь семья. Да, немного необычная, может быть в чем-то ущербная, но семья. А в семье никого не забывают и никого не оставляют позади. Я не помню те времена, когда не владел Родовым Даром, но они были. Те времена, когда это я смотрел на тебя снизу вверх, но ты не оттолкнула меня. Я даже за сотню лет не смогу найти убедительную причину зачем такой женщине как ты — умной, сильной, уверенной в себе, невероятно красивой… особой красотой большого хищника, зачем такой как ты — такой как я? Может быть сейчас, после того, как Родовой Дар открылся и чжуры нарекли меня Неуязвимым Отшельников — может быть сейчас, но не тогда. Что ты нашла во мне? — я останавливаюсь совсем близко от нее. Она встает навстречу мне и наши дыхания смешиваются, я чувствую цветочный аромат ее тела, вижу беспокойство в ее глазах, беспокойство, которое вдруг уходит куда-то вглубь, исчезает, а на его месте появляется понимание. Принятие.

— Ты был такой смешной — говорит она и ее теплое дыхание отдает горчинкой: — и такой искренний. Я… мне просто не хватало любви, наверное. В маленьком гарнизоне сложно найти кого-то, кто бы не относился ко мне с излишним пиететом. И, да — ты никогда не считался ни с чинами, ни со званиями и заслугами. Всегда был хамом. Наверное это мне в тебе и понравилось — ты искренний. И смелый.

— Надеюсь ты не думаешь, что я сильно изменился? — поднимаю я одну бровь: — как именно по-твоему должен поступить такой искренний хам как я в такой ситуации? Правда бросить тебя вот тут? Поехать в столицу, наслаждаться фуа гра и водочкой в хрустальных графинах?

— Ты бы мог. Это избавило бы тебя от многих проблем….

— А за твое неверие в собственного мужа я определенно накажу тебя, Машенька… — ее глаза уже совсем близко и наши губы соприкасаются в поцелуе. Это не страстный поцелуй любви, не влажное признание чувств с игрой языками и руками, которые лихорадочно шарят по телу в поисках пуговиц и застежек, нет. Это сухой поцелуй, которым мы говорим друг другу, что ничего не изменилось и что в нашей жизни будет еще достаточно влажных поцелуев любви… но не сегодня. Я обнимаю ее и она послушно затихает в моих объятиях, доверившись мне и положив голову на плечо. Мы молчим и я отчетливо слышу как бьется ее сердце — тук-тук, тук-тук, тук-тук.

— Спасибо… — наконец говорит она: — я… мне…

— Твой ротик говорит спасибо, а твое тело…

— Уваров! Прекрати! Тут моя сестра болеет, а ты! Отстань!

— Да ладно тебе! Она ж выздоравливает! А ничего так не помогает регенерации тканей, как процесс… хм. Жизнеутверждения! Вот. И потом — есть в это своеобразный интерес, придает пикантность процессу, нет? Сестра выздоровеет, а ты…

— Убери руки! Клянусь, я тебя отравлю! Ступай к своим шлюхам!

— Моим шлюхам?

— У тебя теперь их двое, вот и ступай! Мастерицы сунь-вынь и туда-обратно! Отпусти!

— Ревность — это плохо… а кстати, зачем ты с собой барышню Лан взяла?

— Да не брала я ее с собой, сдалась она мне! Она нас по следу нашла. Упертая и быстрая. Пришлось скрутить и под мышку… она саблей орудует ловко, двоих порезала.

— Хм… а барышня-то молодец. Бросилась тебя спасать. И сестра у нее не промах.

— Хороший боец. — наконец вырвавшись из моих рук полковник тут же поправляет китель: — неплохое приобретение. Просто эти двое меня раздражают. Слишком слащавые.

— Ревность?

— Ничего подобного! У нас с тобой брак ненастоящий! Вот разберусь с Денисьевыми, да свой род в правах пораженных восстановлю — и все.

— А еще Свежевателя надо выследить и уничтожить, еще надо за сестрой ухаживать… думаю мы с тобой надолго. — киваю я, нимало не сердясь. Уж шутку от намерения в устах Мещерской я давно научился отличать.

— Как ты его выслеживать собрался? Тут и не такие пробовали, думаешь местные его не искали? Этот ублюдок здесь вот уж лет двадцать как хозяйничает.

— Как оказалось у меня в наложницах две такие следопытки, что местным фору дадут. О… или я неправильно их назвали? Мои шлюхи — так кажется? Так вот, есть у меня две шлюхи…

— Уваров!

— А раз уж они все равно шлюхи и все равно мои — то как не использовать их по прямому назначению? Вот только как их отличать? Придумал! Буду называть их Верхняя и Нижняя, ну или там Правая и Левая. Восточная и Западная… хм. Дальняя и Ближняя?

— Уваров!

— Ревность? А я думал, что ты не такая, ты же у нас самостоятельная женщина, сама по себе решения принимаешь и брак-то у нас не настоящий…

— О боже, да помолчи ты уже! И я уже извинилась за это!

— Вот что-то не припомню. И на самом деле настоящие извинения приносятся молча. И на коленях.

— Вот чему тебя этот мерзавец фон Келлер научил! Испортил мальчика!

— Я уже был испорченный!

— Маша? А… это твой муж? — раздается тихий голос, и мы замираем. Мещерская тут же оказывается у кровати и поспешно вытирает белым платком бисеринки пота с бледного лица.

— Валя? Валюша! Ты не волнуйся! Все в порядке… пить хочешь?

— А он хороший — произносит Валя и слабо улыбается мне: — так жаль что я на вашей свадьбе не побывала…

Глава 13

Глава 13

Не то, чтобы я никогда не убивал. Убивал, конечно. Все убивают. Адепты джайнизма забывают о том, что самим своим существованием мы убиваем других существ — от бактерий и до кожных клещей. И… хорошо, речь о разумных существах. Не время сейчас оправдываться перед самим собой или кем-либо еще. Чем Ирина Васильевна Берн, Медуза Горгона местной Службы Безопасности отличается, скажем от двоих-из-ларца, одинаковых с лица, которых я упокоил после длительного раздумья… где-то в долю секунды. Ровно столько времени у меня заняло решить судьбу двоих человек. Вполне вероятно, что они были отцами семейств и где-то сейчас плачет