Сахарная империя. Интересы короны - Юлия Арниева

— Мне не было известно о прошлом Дорсона, — произнесла я наконец. — Он был рекомендован мне как надёжный человек.

— Вы отдавали ему приказания.

— Он охраняет мой дом.

— Вы просили его найти человека, способного убить виконта Сандерса.

— Нет.

— Вы это отрицаете.

— Я это отрицаю.

Магистрат положил лист на стол и несколько секунд молча смотрел на меня. Потом взял третий лист и прочёл, на этот раз медленнее:

— По свидетельству очевидцев, несколько недель назад виконт Сандерс приблизился к вам на приёме у графини Джерси и просил вас последовать за ним. После чего, по тем же свидетельствам, вы нанесли ему оскорбление действием и удалились. — Магистрат поднял глаза. — Это соответствует действительности?

На скамьях за моей спиной кто-то тихо хмыкнул. Я подумала, что этот человек, вероятно, слышал версию, приукрашенную значительно богаче, чем протокольное «оскорбление действием».

— Соответствует, — ответила я. — Виконт схватил меня за руки и пытался силой увести в тёмный коридор. Я защищалась. К тому моменту Церковный суд уже выдал постановление о разделении стола и ложа. С точки зрения закона виконт Сандерс не имел права ко мне прикасаться.

— Вы ударили его.

— Да, — подтвердила я.

Магистрат смотрел на меня. Лицо его по-прежнему ничего не выражало, но что-то в паузе, последовавшей за этим обменом репликами, было чуть длиннее обычного.

— Позвольте изложить, как это выглядит со стороны. Вы покинули мужа, обвинив его в тяжких грехах. Переехали в Лондон, наняли человека с преступным прошлым. Несколько дней назад публично применили силу к виконту. Незадолго до его гибели к нему явился некто, сославшись на ваше имя. Виконт мёртв. Ваши объяснения?

— Я приехала в Лондон и подала на развод открыто, понимая, что весь город будет это обсуждать, — произнесла я, выдерживая его взгляд. — Собрала доказательства, нашла свидетелей, обратилась в церковный суд. Выстраивала дело против мужа месяцами публично и по закону. Скажите мне: зачем человеку, действующему столь последовательно и открыто, убивать мужа? Если бы я намеревалась убить мужа, у меня было достаточно возможностей, времени и здравого смысла сделать это иначе.

— Значит, вы не признаёте своего участия, — произнёс он наконец.

— Нет.

— Постановление о заключении под стражу до завершения предварительного следствия, — объявил он, обращаясь к писарю тем же ровным, усталым голосом, каким читал обвинение. — Ньюгейт. Платная сторона.

Перо заскрипело с равнодушной аккуратностью, с какой вписывают в реестр новый тюк товара. За спиной кто-то тихо выдохнул, кто-то зашептался, и этот шёпот был хуже любого крика, в нём не было ни сочувствия, ни осуждения, только любопытство людей, получивших то зрелище, за которым пришли.

Констебль шагнул ко мне и взял под локоть, без церемоний, как берут всех, кто стоит перед этим столом. Я не отдёрнула руку, но это прикосновение обожгло, как обжигает понимание: виконтессы Сандерс в этом здании больше не существует. Есть подозреваемая, которую ведут к выходу.

Мы вышли из зала, под всё тот же шепот, прошли бесчисленными коридорами и вышли через ту же боковую дверь. До Ньюгейта ехать было недолго, и всю дорогу я смотрела в решётчатое окошко кареты, пока мимо плыли улицы — Олд-Бейли, потом поворот, потом ещё один. Лондон за решёткой выглядел точно так же, как всегда: те же вывески, те же прохожие, та же суета людей, у которых есть куда идти и незачем смотреть на закрытые кареты.

Всю дорогу я думала о том, кто-то это спланировал. Человек явился к виконту, назвал моё имя, и виконт его принял, а значит, визит не показался ни лакею, ни самому виконту из ряда вон выходящим. Хейс? Слишком очевидно и слишком неаккуратно. Ярмут? Он не стал бы убирать Колина только за то, что тот устроил сцену в опере. Разве что Колин в своём нынешнем состоянии знал что-то такое, что пьяный язык рано или поздно мог вынести наружу. Что-то, за что Ярмут не пожалел бы никаких денег, лишь бы это осталось похороненным. Мысль была неприятной и очень убедительной.

Карета остановилась, и думать стало некогда.

Ньюгейт я впервые увидела близко — серые стены без украшений, без единого окна на первом этаже, без намёка на то, что за ними есть что-то живое. У ворот толпились зеваки — те же, что ходят на казни и смотрят на пожары, люди, у которых есть время и тяга к чужому несчастью.

Меня провели через боковой вход. Сырость ударила сразу, не тот привычный запах реки и угля, который преследует весь город, а нечто более давнее: плесень, немытые тела и поверх всего этого едкий, химический запах уксуса, которым, судя по всему, здесь пытались перебить вонь чего-то значительно худшего.

В кузнице — длинном помещении с низким потолком, где вдоль стен тянулись ряды скоб и крюков — нас встретил смотритель. Широкоплечий, краснолицый, он скользнул по мне равнодушным взглядом. Рядом кузнец держал наготове железо, и где-то в глубине помещения мерно ухал молот. При виде этого железа у меня по спине прошло что-то острое и очень конкретное.

Смотритель молча протянул руку. Констебль, которому Финч ещё дома вложил монеты в ладонь, наклонился к нему и что-то негромко сказал. Смотритель покосился на кузнеца, убрал руку и кивнул. Кузнец отступил, молот тотчас смолк, а я выдохнула, не заметив, что задерживала дыхание.

В тот же миг появилась из бокового прохода тюремная матрона. Она взяла меня за руку выше локтя и повела в каморку без окна. Там поставила передо мной миску и сделала короткий жест рукой.

Я не сразу поняла.

— Шпильки, — произнесла она, не объясняя зачем.

Я вынула шпильки из волос и положила в миску. Волосы рассыпались по плечам, и матрона окинула их взглядом, словно проверяя, не спрятано ли что внутри. Потом взялась за крючки на спине моего платья.

— Это тоже обязательно? — произнесла я.

— Обязательно, — ответила она без интонации, не поднимая головы.

В другой жизни я бы не позволила чужим рукам прикасаться к себе вот так без спроса. Здесь же я стояла и смотрела в стену прямо перед собой, пока матрона методично обыскивала каждый шов, каждую складку, каждый потайной карман, видимо искала яд, острые предметы, всё то, чем отчаявшийся человек может навредить себе или другим. Пальцы двигались быстро и привычно, и от этой привычности, от чужих грубых рук было хуже, чем от самого обыска.

— Ридикюль.