Воспоминания о моей жизни - Вильгельм Фридрих Виктор Август Эрнст Гогенцоллерн
Привлекал меня тогда еще другой план, – и я не раз его обдумывал – изобразить во втором самостоятельном труде тот трагизм, который в первой книге остался нераскрытым – судьбу сына и наследника, выросшего под знаком своего собственного нового мировоззрения и, тем не менее, сокрушенного общей катастрофой. Однако я не поддался этому соблазну: non bis in idem[1].
Через год после окончания первой книги я получил выше приведенное письмо из Вирингена, за которым вскоре последовали и обещанные рукописи. Само письмо, а также значение, которое эти записки и документы представляют для истории, заставили меня снова вернуться к раньше отвергнутому плану. А вместе с тем – богатый, почерпнутый из личного опыта материал предуказал уже ту литературную форму, которая одна только соответствовала бы существу предмета.
Итак, я охотно и с благодарностью за оказанное мне доверие приступил к издательской работе. Я взялся за нее с тем большей готовностью, что получил разрешение отбирать материал, а местами, где это казалось необходимым, дополнять его, из лично пережитого, особенно в тех случаях, когда в записях кронпринца, составленных им на память и без всяких пособий в одиночестве изгнания, обнаруживались те или другие пробелы. Произвести разграничение первоначального рукописного текста и этих разрозненных дополнений, хотя бы путем примечаний, я счел неуместным, ибо это нарушило бы плавность и единство изложения в целом.
Берлин, 15 января 1922 г.Март 1919 г.
Вечер, – и я еще раз прошелся по тихим пустынным дорожкам среди обвеянных ветром, разрыхленных пастбищ. Сквозь мглу и мрак.
Ни души – ни голоса человеческого. Одно лишь завывание ветра морского, напирающего на меня и пронизывающего меня сквозь одежду. Это мартовский ветер. Скоро наступит весна. И я здесь уже четыре месяца.
Вокруг надо мной широко раскинулись сверкающие звезды, те же, что сияют и над Германией. А ниже на горизонте спускающейся ночи сигнальные огни маяков Ден Овера и Текселя посылают свои лучи на Зюйдерзэ.
В тревоге поджидает меня мой товарищ у калитки садика. Неужели я так долго отсутствовал?
Теперь я сижу в этой маленькой комнате моего пастората, передо мной горит керосиновая лампа – она коптит и слегка пахнет, а в железной печке тлеет скудный огонек.
Ни один звук не нарушает тишины. Одно лишь завывание ветра над великим одиночеством спящего острова.
Четыре месяца.
И снова и снова в этот бесконечно долгий срок, который я прожил, все время чего-то ожидая и прислушиваясь к чему-то далекому, меня посещала мысль: «А что, если написать откровенно обо всем, что тяготит твою душу?»
Так было и сегодня. Весь день – и сейчас на пустынной дороге. Итак, я попытаюсь!
Пусть эти страницы, воскрешающие и уясняющие прошлое, помогут мне избавиться от этого душевного смятения и прийти к покою и ясности. Пусть они будут воспоминанием о безвозвратно ушедшем, отчетом о моих поступках, намерениях и упущениях, а вместе с тем и восстановлением правды о многих важных событиях, о которых до сих пор имеют лишь ложное и превратное представление.
Честно и без всяких прикрас я буду записывать события так, как я их вижу. Я не буду скрывать своих собственных заблуждений и не буду выискивать чужих ошибок. Я хочу себя принудить к объективности и сдержанности даже в тех случаях, где одно воспоминание о минувшем заставляет меня краснеть и подымает в моей душе бурю гневного негодования и самой горькой обиды. Начну совсем издалека, с отрочества.
Когда я обращаю свои взоры назад к моему детству, передо мной как будто раскрывается давно исчезнувший мир, полный солнца и света. Наш родительский дом в Потсдаме и в Берлине – мы все любили его не меньше, чем любой другой ребенок, окруженный любовью и заботами своих близких, любит свой дом. Да и радости нашего раннего детства были, несомненно, те же, что у всякого веселого и бойкого мальчугана. Сделана ли игрушечная сабля из дерева или из жести, обита ли лошадка настоящей телячьей шкурой или же скромно выкрашена масляной краской, для сердца ребенка это безразлично, ибо гордое сознание счастья дают сами символы мальчишеской мужественности – сабля и лошадь. Точно так же и наши детские проказы были те же, что проделывает каждый бравый немецкий мальчик, с той лишь разницей, что мы портили более ценные ковры и более дорогую мебель. С кем и когда бы я ни делился в непринужденной беседе воспоминаниями о героических подвигах детского возраста, всегда и везде я убеждался в одном: в развитии нашего воображения есть ступени, на которых всякий мальчик, будь он принцем царской крови или же сыном простого крестьянина, рабочего или буржуа, ищет тех же самых приключений и делает одни и те же гениальные открытия: таковы похождения в обширных и таинственных чердаках и в затхлых погребах, опыты с открытым водопроводным краном, который затем никак не закрывается, когда потоки воды грозят наводнением, нападения со снежками на почтенных и педантически корректных чиновников, которые внезапно теряют свое достоинство и, побагровев, ругают тебя «проклятым сорванцом».
Средоточием для нас, детей, служила с тех пор, как я себя помню, наша горячо любимая мать. Она была источником окружавшей нас любви и тепла. Что бы радостно или горестно ни волновало наши юные сердца, все встречало у нее полное понимание и сочувственный отклик. Всем наилучшим в нашем детстве, нет, более того, всем наилучшим, что вообще могут дать родительский дом и семья, мы были обязаны ей, и только ей. Ибо, чем она была для нас в раннем детстве, тем она и осталась, когда мы стали юношами и достигли совершеннолетия, – та же она для нас и теперь, эта добрейшая и лучшая женщина, для которой жить – значит помогать, жертвовать собой, расточать свои силы для блага других.
Будучи старшим сыном, я был с матерью особенно близок. Со всеми своими малыми и крупными просьбами, заботами и желаниями я приходил к ней; но и она со своей стороны честно делила со мной все свои надежды и опасения, все радости исполнения и горести разочарования. В разногласиях, возникавших временами между мною и отцом, она всегда выступала посредницей, примиряя и задабривая нас, и я не знаю такой мысли, такого дела, с которыми я бы не мог обратиться и действительно не обращался к ней. Эти отношения глубокой любви и полного доверия сохранились между нами и в тяжелые военные годы, да и сейчас они не нарушены теми гнетущими внешними условиями, которые нас в настоящее время разъединяют.
Особенно благодарен я судьбе за то, что в эти мучительные дни она
