Иван Сабило - Крупным планом (Роман-дневник). 2007.

- Кто? - спросил Куняев.

- Ладно, не буду называть его имени, он потом погиб под колёсами автомоби­ля.

- И что зал?

- А в зале из предпоследнего ряда поднялся Михаил Константинович Анику­шин и сказал: «Только совершенно далёкий от этой проблемы человек не пони­мает, что предлагает Сабило. Если сегодня мы не защитим русский язык, завтра никто не будет защищать нас, творческую интеллигенцию».

Поставили вопрос на голосование. Незначительным числом голосов против­ники обращения победили, и предложение не прошло. Тогда мы его приняли на общем писательском собрании и отправили в Москву. А сразу после этого я об­ратился в Генеральное консульство Франции в Петербурге, и они мне тут же дали свой закон. В первой его статье говорится: «Являющийся государственным язы­ком Республики в соответствии с Конституцией, французский язык представляет собой основной элемент исторического лица и наследия Франции. Он служит языком образования, работы, обменов и услуг в государстве. Он является основ­ной связью между государствами, составляющими Сообщество франкоговорящих государств...» Во, помню!

- Хорошо сказано, - оживился Куняев. - А где у тебя эта статья?

- В Москве, в книге «Приговор». Закон Франции - в Питере. Вернёмся в Мо­скву, я тебе дам книжку.

- Я не еду в Москву, я отсюда - прямо в Белгород. Но хорошо, что ты мне это рассказал. Кстати, видел в Интернете сообщение о выдвижении твоей книги на Союзную премию. Это хорошая премия.

Мне боязно поддерживать разговор о премии, тем более что целый год будет приниматься по ней решение. В прошлом году её вручили Куняеву - за перевод средневековой поэмы белоруса Миколы Гусовского «Песня про зубра».

- Хорошо бы, - сказал я, - только до этого ещё надо дожить.

- Вот именно. Мне ведь тоже не с первого раза вручили. Первый раз там какие- то дамочки запаслись голосами членов жюри из тех, кто не принимал участия в голосовании, и прокатили.

Туман сгущается. Дождик слабый, и порой кажется, вот-вот перестанет. При­ехали в Члоу - море людей. И Президент Абхазии С. Багапш с ними - высокий, атлетически сложённый. Обычно возле президентов суетится свита - министры, помощники, телохранители. Здесь этого нет. К нему подходят люди. Здороваются за руку, разговаривают. Поздоровались и мы.

Нас пригласили в Дом-музей Шинкуба - всё просто: фотографии на стене, кабинет, письменный стол, просторные комнаты, ничего лишнего. Много книг, много света, несмотря на то, что за окнами туманный, дождливый день. Подумал: как много делает писатель! И как неприхотлив он в жизни, в быту. Каким мини­мумом обходится он, преодолевая путь, который ведёт только в небо.

Торжественно открыли музей. Выступал министр культуры Абхазии, произно­сили речи писатели, читали стихи поэты. Я говорил о детях, о нашей ответствен­ности перед ними. После выступления спустился вниз, стал прохаживаться по лужайке, под деревьями. Дождь кончился, и туман уже не такой густой, как час назад. Народу много, но все легко уместились в заранее возведённом гигантском шатре с деревянными скамейками и столами. На столах угощения - ешь, пей на здоровье в память славного сына Абхазии Баграта Шинкуба.

Рассказывали, что накануне грузино-абхазской войны высокопоставленные грузинские деятели обращались к Шинкуба и к первому Президенту Абхазии Вла­диславу Ардзинбе с предложением занять грузинскую позицию, обещали золотые горы, но получили отказ.

Сергей Васильевич Багапш и его министры тоже за столом. Тамада произносит тост и тут же передаёт микрофон тому, кто пожелает что-то сказать. Когда предложили поднять бокалы (белые одноразовые стаканчики) за дружбу Абхазии и России, все встали. Чокнулись без звона и выпили. Я подумал: как же теперь не хватает нам красивой лирической песни. И вот группа абхазов, сидевших за сто­лом у входа в шатёр, запела. Красивое пение, многоголосое. И не требуется пере­вода - всё про тебя, про твою жизнь.

14 мая. С утра - чистое небо, солнце, ласковое море. После завтрака вышел на пляж - вода по-прежнему 12 градусов, но всё же выкупался. Недолго попла­вал - и на берег. Нашёл камень, килограмма четыре, и позанимался. Море и пляж пустынны. Всё время в памяти - моя жизнь здесь более чем двадцатилетней дав­ности: жена, дочка, бородатый, ироничный Радий Погодин, маленький, комичный Эдвард Радзинский в светлых шортах и с теннисной ракеткой в руке. Ничто не предвещало той жути, которая начнётся с так называемой перестройки. Сколько сломанных судеб, сколько крови и несчастий принесёт она. Была черноморская жемчужина - Абхазия, а теперь что? Разбитые, сожжённые дома, чёрные провалы окон, тлен и разруха - вот апофеоз «перестройки». И не скоро ещё вернутся сюда покой и порядок. А до процветания и того дольше.

За теми из нас, кто желает посетить Новый Афон, прикатил маленький автобус. Желающих немного: Онанян, Парпара, Широков и я. И наш экскурсовод Галина.

Я ещё не был в Новом Афоне, знаю только, что это большой посёлок, где вели­чественный православный храм, построенный в XIX веке при мужском монасты­ре. По дороге к нему я искал глазами - не продают ли цветы? Но так и не увидел.

Приехали, вошли на территорию монастыря. Из храма навстречу нам вышел бородатый человек. Он сказал, что сегодня понедельник и все службы выходные. Заметив, что мы огорчились этому обстоятельству, предложил показать нам не­многое из того, что здесь построено.

- Сейчас идёт реставрация, - сказал он. - Меня зовут Нодар, я художник, один из тех, кто восстанавливает это святое место.

Вошли в храм - размеры его впечатляют. Убранство недорогое, сейчас Нодар воссоздаёт утраченные во время «большевизма» (так он выразился) ценности храма. Работы много. Средств отпускается крайне мало, отсюда медленный темп и недостаток специалистов.

После храма он привёл нас в свою мастерскую, показал макеты воссоздавае­мых атрибутов храма - всё в дереве, всё красиво.

Мы недолго ходили по монастырю. А когда спросили Нодара, как нам пройти к могиле Александра Бардодыма, он улыбнулся:

- Саша был моим другом. Идёмте, я покажу.

Мы спустились к пруду и подошли к невысокому обелиску, на котором на­писано:

АЛЕКСАНДР ВИКТОРОВИЧ БАРДОДЫМ 1966 — 1992

- Двадцать шесть лет было, когда он погиб, - сказал Нодар. - Талантливый был человек.

- Мне рассказывали, будто бы его застрелил алчный чеченец, чтобы завладеть каким-то особенно хорошим автоматом, - сказал я. - А ранее по телевизору объ­явили, что его сразила случайная пуля, когда он ехал на машине.

- Всё не так, - сказал Нодар. - Дело в том, что он был одним из тех, кто за­нимался поставками оружия в Абхазию. Точнее, был посредником в этих делах. Благодаря ему абхазы приобретали оружие значительно дешевле, чем у других поставщиков. И конкуренты не могли ему этого простить.

- Имел ли к этому отношение Шамиль Басаев? - спросил я.

- Не думаю. Басаев воевал на стороне абхазов. Это был ещё не тот Басаев, ко­торый потом станет убивать женщин и детей.

Я отошёл в сад, сломал две веточки каких-то мелких растений, похожих на цветы, принёс и положил их на могилу. Сфотографировались у обелиска, после этого я пригласил всех в кафе, что посреди озера, - помянуть свояка. Заказал вод­ки, яблок и маслин, и мы поговорили о войне и бренности человеческой жизни.

- Почему именно здесь он похоронен? - спросил я.

- Он поэт, он предчувствовал свою смерть, - сказал Нодар. - Когда он погиб, в его вещах обнаружили завещание, где он просил похоронить его в Абхазии, в Новом Афоне... Сюда приезжают его родители-художники. Горькая у них доля. И лишний раз подумаешь, какому страшному риску подвергаем мы себя, когда выпускаем на свет только одного ребёнка. Вы их знаете?

- Нет, я с ними незнаком, - сказал я. - Знаю только его тётку, Татьяну Григо­рьевну Сабило, что живёт в Минске. Она - вдова моего двоюродного брата Петра. И когда-то рассказывала, что в Москве у нее есть племянник Саша Бардодым, поэт, куртуазный маньерист. И что ей нравятся его стихи.

Выпили за здоровье его родителей и тётки Татьяны...

15 мая. Готовимся к отъезду. Пришёл на берег моря и, хотя купаться не хо­телось, заставил себя поплавать. Выходя, поцеловал море в лицо в память о преж­них поездках сюда. На берегу неуютно и холодно, хотя светит солнце. Наверное, от потянувшего прохладного ветра.

Позавтракали и в путь, в аэропорт.

Солнце печёт по-летнему. Особенно палит оно на границе с Россией. Вышли из автобуса, предъявили таможенникам документы - всё в порядке, пропускают. Потом долго на жаре ожидали, когда досмотрят и пропустят наш автобус. И вот мы благополучно прибываем в Адлер.

Здесь полно дорожной техники - расширяют, удлиняют взлётно-посадочную полосу. Сочи готовится к зимней Олимпиаде-2014. И правильно, лично у меня нет сомнений в том, что Олимпиада состоится именно здесь. Тем более что в мире нет страны, которая могла бы предъявить столь же внушительные достижения в зимних видах спорта, как Россия. А ранее - Советский Союз.