Капитан Невельской - Николай Павлович Задорнов
– Где же ваша семья? – спросил Завойко.
Василий Степанович знал, как едет Кашеваров. Тридцать человек рабочих шли вперед и рубили тайгу, чтобы новый начальник Аяна мог проехать на тарантасе. Путешествие продолжалось в несколько раз дольше, чем обычно. Впервые в истории Аяна и всего побережья человек приезжал сюда таким способом.
– Моя семья скоро будет, и к ее приезду я хотел бы видеть помещение начальника порта.
– Вот дом, но, покуда я не уехал, вы будете жить во флигеле.
Завойко сказал, что через несколько дней уходит на Камчатку и что тогда Кашеваровы могут занять дом.
– Да, завтра же начнете приемку дел!
Завойко предупредил Кашеварова, что приехал Невельской с Амура и что на «Байкале» пришли послы гиляцкой нации просить русских остаться на их земле.
Через несколько часов на тропе, по которой, кроме верховых, до сих пор никто не ездил, появился тарантас – невиданное чудо в Аяне. Толпа работников шла вокруг с топорами. В тарантасе сидела молодая полная белокурая женщина, с уставшим, но приятным лицом, и с ней группа черноглазых ребятишек.
– Вы же свою семью могли погубить с этим тарантасом, – заметил Завойко. – За что вы их так трясете по корням да по кочкам? Куда бы проще ехать верхом или в носилках…
– Я считаю унизительным, чтобы моя жена скакала на лошади, – ответил Кашеваров.
Устроивши все с Кашеваровым, Завойко зашел в порт и встретил там Невельского. На «Охотске» заканчивались приготовления к плаванию. Невельской сказал, что привез письма для отправки в Иркутск и в Петербург.
Завойко рассказал по дороге про Кашеварова.
– Вот письма, Василий Степанович!
Невельской написал губернатору, что пришел на «Байкале» в Аян из залива Счастья, где заложен краеугольный камень и строится пост. Он просит Муравьева разрешить действовать глядя по обстоятельствам, и что, имея такой намек, он совершит то, что найдет нужным, и представит отчет губернатору, исходя из чрезвычайных обстоятельств и положения на месте…
– Да вот еще письма Пехтерю и Зарину… Вот это я Пехтерю пишу, что если Николай Николаевич в отъезде, чтобы он переслал ему немедленно, – стал объяснять Невельской, чувствуя, что вот-вот покраснеет и что глупо объяснять Василию Степановичу, о чем и почему писано одному из чиновников губернатора. Он действительно писал об этом Пехтерю, но он писал еще и о другом. Писал он и Зарину про все, о чем думал на косе.
А письмо Корсакову на Камчатку Невельской просил Василия Степановича передать лично. Завойко обещал это сделать.
– А вы знаете, Геннадий Иванович, что, ссылаясь на вас, гиляки требуют, чтобы русские обещали не притеснять их? – сказал Василий Степанович.
– Иначе они не стали бы помогать нам, Василий Степанович. Первое – не калечить их, как Фролов и чиновники калечат жизнь якутов, а предоставить им жить так, как они жили.
– Но ведь рано или поздно попадут и к гилякам наши купчишки… Да и мужичок наш чего стоит…
– Может быть! – ответил капитан.
– Да уж обязательно… Поплачут и они, и их потомки от нашего брата… Так, ей-богу, не стоило бы внушать…
– Но пока у нас есть свобода действий, Василий Степанович, мы должны сделать для гиляков все возможное. Сами же вы хотите ограничить деятельность купчишек на Камчатке… И я постараюсь… Ведь это Дмитрий Иванович; его заслуга, он своим ласковым обхождением расположил гиляков к нам, – сказал Невельской. – А без их содействия и речи не могло бы быть об учреждении наших наблюдательных постов на их земле.
Ночью капитан вернулся на судно. Он вошел в свою каюту и подумал: «Завтра мне идти на „Охотске“. Прощай, мой „Байкал“!» Он вспомнил, как мечтал в этой каюте. Опять вспомнилась музыка, грохот бала, она в толпе, в бальном платье, вся в цветах, ее блестящие глаза, вызывающе гордое выражение лица… «Она вся в белом… В фате… А я завтра ухожу на „Охотске“. А письма пошли! Не думал я, что мне так больно будет. Казалось, что уж забыл…»
– Капитан наш что-то очень печален, – удивлялись подымавшиеся на палубу подвахтенные.
– Что с ним сделали?
– Был такой веселый!
Утром Невельской простился с командой и перешел на «Охотск». Судно вышло на рейд.
Невельской поехал проститься с Завойко и Кашеваровым.
– Прощайте, Василий Степанович!
– Прощайте, Геннадий Иванович…
– Дороги наши расходятся, и мы долго не увидимся!
– А вот посмотрите, Геннадий Иванович, что будет на Камчатке через пять лет! Да… Камчатка будет процветать. И вот увидим, что будет через пять лет на Амуре…
«Да, трудно сказать, что где будет», – подумал Невельской.
– Посмотрим! – сказал он.
Они пожали друг другу руки, обнялись.
– Ну, дай вам бог, Василий Степанович! Я желаю вам счастья! Только не губите Амур Камчаткой, не отбирайте у него все средства и суда…
«Не вытерпел, уязвил! – подумал Завойко. – И я же сдержался, не сказал ему, что он разграбил свое же бывшее судно. Взял из команды девять лучших матросов, оружие захватил, гребные суда, без которых „Байкал“ как без рук. Я утерпел, а он…»
«Я ждал от него содействия, а он формалист, – подумал Невельской. – И голова его набита глупостями и предрассудками! Ну что же! Мне не детей с ним крестить! Мне терять нечего… Я понесу свой крест один».
После полудня судно со всеми грузами, с казаками, матросами, матросскими женами, с пушками и с коровой для Петровского вышло в море.
Казаки приставали на баке к Евлампию.
– Паря, чё такое крепоштной?
– Человек, такой же, как и все, – недовольно отвечал слуга Невельского.
– В крепошти служит?
– Нет, крепость на него составлена, бумага, по ней право барина володать человеком. Крепостной – значит барский.
– Чё, ваш продают, покупают? – Сибиряки заранее покачали головами, ожидая ответа, но крепостной умолчал.
– Как в Рашее-то, а яблоки-то у ваш раштут? – спросил Аносов.
– Растут… Это есть…
– Гошпода важные у ваш! Ш крепоштными! – рассуждал Беломестнов. – И ты крепоштной?
– Да.
Сибиряки с удивлением смотрели на этого человека, как на зверя в клетке.
– А мы вольные, у наш этого нет!
– Тебя продавать и покупать можно?
Евлампий плюнул и ушел.
– Крепоштной ш нами едет! – удивлялись казаки.
Часть
