Капитан Невельской - Николай Павлович Задорнов
– Так что же, по-вашему, надо Камчатку отдать врагу? – спросил Завойко.
– Я не говорю этого.
– Позвольте, позвольте… Теперь я скажу… Разве я прошу чего-нибудь? – Он тоже бросил карты. – Нет, я удовольствуюсь тем, что мне дают. Я не составляю сметы и не прошу сотни тысяч. Я хочу развить Камчатку как она есть. Я думаю о коровах, о посеве, о бревнах, я не воодушевляюсь несбыточными мечтами. Вот здесь, в Аяне, лов рыбы я начал сам и сыт. А люди тут с голоду мерли. И люди знают, что с Василь Степановичем не пропадешь…
Поп кивал головой, иногда прищуривался, поглядывая на записи, желая убедиться, велик ли проигрыш, если не придется отыгрываться.
– Я трудом своим поднял эту страну! – кричал Завойко. – Что был Аян? А теперь тут четыре амбара, дома, сад, огороды у всех жителей, оранжерея, которой люди из Калифорнии удивляются. Там у них нет ничего подобного, несмотря что райский климат. Так разве нельзя жить на Камчатке? Разве нельзя построить там дома и казармы и завести огороды? Вы видите, умею я это делать или нет?
«Это верно! – думал Невельской. – И мне надо многому поучиться у Василия Степановича!» Ему казалось, что Завойко рассуждает сбивчиво, что он эгоист до мозга костей, но в делах последователен и настойчив.
– Я знаю и не раз слыхал от вас, что надо открыть еще одно окно в мир. Но окно уже прорублено и вы, мой дорогой, не Петр Великий! А на океане мы стоим. Вот в окошке он виден отсюда! И будет еще Петропавловск! Что же до Амура, то вы знаете все, и разве я говорю что-нибудь? Хотя там, может быть, никогда суда не пойдут! И тот Амур затерялся в песках, и кто будет там плавать, тот не рад станет, и вас помянет недобрым словом, и не будет знать, как оттуда выбраться.
«Дурак и эгоист!» – подумал Невельской.
Завойко взял карты и снова бросил их с досадой. Поп стал уговаривать его.
– Не смейте меня успокаивать! – закричал на него Василий Степанович.
У молодого бритого приказчика Березина вид был такой, словно он желает тоже вмешаться в этот спор и едва сдерживается. Поп, видя, что тут толку не будет, ушел и увел с собой Березина.
Невельской и Завойко остались одни и долго спорили…
Невельской поднялся к себе на мезонин.
Чувство одиночества снова начинало его мучить, «Только один Николай Николаевич со мной… Не будь его, ни минуты бы я тут не служил! Да еще друг у меня Миша, милый Михаил Семенович! Как-то он сейчас с Вонлярлярским?»
Тяжело было идти за оленями на лыжах или сотни верст ехать верхом. Но еще тяжелее это вечное одиночество, эта угнетенность, это чувство, будто обречен вечно идти по дремучему лесу с топором и прорубать, прорубать лес без конца и не видеть просвета. Эта душевная борьба с препятствиями: с упорством, завистью, подозрениями, косностью и, наконец, с открытой ненавистью; борьба, которую он вел в одиночестве, была тяжелей борьбы физической. Он непрерывно поступался своей гордостью и самолюбием. «Господи, – думал он, – дай мне силы сделать, что я хочу! Я не пощажу себя… Он радоваться должен, что я без понуждения, по своей воле стараюсь и делаю для него же, делаю без ропота, видя лишь будущее. Сколько их у нас, этих сытых, крепких, могучих и упрямых!»
Он увидел в окне далеко в море – оно было светло, и небо светло, хотя час и поздний, – корабль. Очертания его показались знакомыми.
– «Байкал»? – встрепенулся капитан. Он мгновенно поднялся. «Да, это мой „Байкал“», – подумал Невельской, как бы опомнившись от тяжелого кошмара.
Глава шестая. В плавании
С вечера, при противном ветре, «Байкал» не мог войти в бухту. Якорь бросили на рассвете.
Завойко и Невельской отправились на судно.
Командиру «Байкала» штурману Кузьмину за сорок. Он среднего роста, коренаст и плотен. У него короткие усы, на темных висках ни единого седого волоса, нос крупный, лицо смуглое и крепкое.
Кузьмин считается самым лучшим и самым опытным из всех наших моряков на побережье Восточного океана. Муравьев назначил его командиром «Байкала», чтобы сохранить судно и экипаж.
Евграф Степанович Кузьмин вырос на Охотском море, более двадцати лет тому назад за отличные способности произведен из юнг в штурманские помощники, а затем в штурманы. До этой зимы с окончанием навигации обычно преподавал в штурманском училище в Охотске.
Штурман Кузьмин не жал руки гостям, а лишь слабо держал их в своей тяжелой и широкой ладони, которой, казалось, стоит едва сжаться, как она раздавит всякую другую руку.
Матросы стояли слитно, стройно. Когда Невельской встречался с кем-нибудь глазами, торжественно-серьезный взор их менялся и глаза становились по-детски счастливыми.
Завойко принял рапорт и поблагодарил экипаж за службу и за переход. Матросы прокричали: «Рады стараться!»
Невельской поздравил с благополучным окончанием зимовки и поблагодарил от имени губернатора.
Завойко объявил, что сейчас Невельской зачитает императорский указ о награждении экипажа «Байкала» за открытие устьев Амура в прошлом году. Невельской прочел, команда кричала «ура». Все матросы награждались деньгами.
Кузьмин выслушал приказание Завойко, приложил руку к козырьку и скомандовал: «Вольно». Он закурил трубку, с любопытством приглядываясь к Невельскому. Тот стал обниматься и целоваться со своими матросами.
– Здравствуй, брат Подобин!
– Здравствуйте, Геннадий Иванович! Мне ли письмо?
– Есть… И тебе, Веревкин. Вот от жены…
Матросы, стоя в строю, старались не пропустить сло́ва. Капитан привез письма, и еще несколько пришло в Аян с почтой – он все роздал. Многие не получили писем, но все почувствовали сейчас близость родины, и каждый был благодарен капитану и встревожен, словно всем привезли вести из дому.
Матросам приказали разойтись. Они обступили капитана.
– Вот вам молодцы ваши! – сказал Кузьмин.
Невельской что-то буркнул, кивнув головой.
– Берегу их, как малых ребят, – добавил штурман. – Нежить приходится…
– Линьком, Геннадий Иванович! – подхватил боцман Горшков, тоже получивший письмо и спрятавший его за пазуху. Он не желал выказывать слабости и бежать сразу читать.
Все были взволнованы и денежной наградой, и указом царя, и встречей, и письмами.
– Как, братцы, зимовалось на Камчатке? – спросил капитан, все еще не
