Не здесь и не сейчас - Андрей Волковский
…бессознательное тело мальчика добрые люди подобрали у дороги далеко от Большого Леса. Бедняга не помнил, откуда пришёл, где живёт и даже как его зовут. Его привезли в город, где передали Ордену Аиста, заботящегося обо всех страждущих и прежде всего о детях, попавших в беду.
Со временем он вспомнил, что его зовут Юрген. И что он умеет колдовать. В городе его умения вызвали интерес и одобрение. Юргена взяли в орденскую школу магии.
С годами он вспомнил и всё остальное. Всё, кроме той ночи, когда его прогнали из деревни.
Юрген слышит чей-то крик и не сразу понимает, что это его собственный голос. Он стоит вплотную к усмерти, и срывающееся с его рук магическое пламя пронзает тварь насквозь.
Монстр слабо рокочет, почему-то не пытаясь ударить или убежать. По его телу проходит дрожь, и над пастью снова, как тогда, в детстве, прорезается огромный нечеловеческий глаз.
И Юрген снова видит себя. У взрослого Юргена аккуратно остриженные светлые волосы, тронутая загаром кожа путешественника, судорожно стиснутые губы и обычные серые глаза. Юрген смаргивает, не в силах смотреть в это отвратительное «зеркало». И прежде, чем чудовище издыхает, обратившись едким дымом, успевает увидеть, как его собственные глаза наливаются желтизной, а расширенные зрачки становятся вертикальными.
Нет!
Нет…
Этого не может быть. В библиотеках Ордена написано чётко: "жёлтые глаза и кошачьи зрачки – признаки мортиса". Злобной человекообразной твари, что сеет разрушения и смерть своей чёрной силой. Тварь умеет притворяться человеком и очень опасна.
Юрген смотрит на свои руки и видит потемневшие ногти, ставшие в два раза длиннее. Кожа на кистях снежно-белая, а сосуды под ней словно налиты тьмой.
Но ведь он работает на Орден уже одиннадцать лет. А до этого пять лет учился. Каждый день общался с настоящими и будущими хранителями, карателями и дознавателями. И никто ничего не заподозрил.
Так не бывает.
Нет, это какое-то заклятье, туманящее разум. Да. Именно так. Издыхая, тварь навела на него морок. Он убеждает себя и почти верит, старательно не думая о том, что мощь его защитных чар не по зубам усмерти.
Пристально смотрит на руки, и они кажутся почти прежними. Почти человеческими.
Когда проходит целая вечность, и небо начинает светлеть, он разворачивается и неверными шагами идёт обратно в деревню.
Бирни ждёт его за околицей.
За его спиной горланят петухи, где-то настойчиво мычат коровы и размеренно, как заведённый, лает пёс.
Чем ближе подходит Юрген, тем сильнее бледнеет староста. Но смотрит решительно и тяжело. Совсем не так, как ночью в своей спальне.
– Идём, – мрачно роняет Бирни, поворачивается и шагает вдоль околицы, словно не сомневаясь, что каратель послушается.
И Юрген идёт следом, чтобы услышать то, что знает Бирни. А он точно что-то знает.
Староста ведёт его к речке. Через хлипкий мостик на тот берег. Мимо общинного поля.
Останавливается аккурат тогда, когда Юрген собрался его окликнуть. Поворачивается к карателю и спрашивает, хотя по глазам видно, что знает ответ:
– Убил?
Юрген раздражённо пожимает плечами и отмахивается.
– А она ведь всех нас защищала, – горько вздыхает Бирни. – Ну да ты, видно, и сам знаешь.
– Вырастили усмерть себе на защиту? Какие молодцы, – едко усмехается Юрген. – Сколько королевских законов и предписаний Орденов нарушили?
– Не мы. Предки наши. Защитница нас уже лет триста бережёт… берегла.
Молчат. Юрген смотрит на старосту. Тот глядит в сторону.
– Всё ещё смотреть на меня тошно? Прямо детство вспоминаю, – Юрген хочет непринуждённо рассмеяться, но перед глазами всё ещё стоит невозможное жуткое отражение, и он лишь кривит губы.
– Страшно мне, – отвечает староста. – Тогда было. И сейчас страшно.
Вопреки своим словам Бирни поднимает глаза и твёрдо продолжает:
– Но коли ты мстить пришёл, то давай. Вот он я. Деревню только не трогай. Это мой отец решил тебя прогнать – мне и ответ держать. А он к предкам ушёл уже три года как.
Юрген озадачен. Надо же, какое самопожертвование. Неожиданно.
– Я, признаться, рад, – продолжает староста, – что ты в Ордене. Удивился поначалу, но теперь думаю: раз ты амулет орденский носишь, значит, должен законы блюсти. Это правильно.
Каратель страстно желает узнать, что в голове у этого человека, и тут же с ужасом и каким-то болезненным восторгом слышит обрывки мыслей Бирни: «Знает? Не знает? Нельзя, чтобы догадался… может, пронесёт?... отец не смог, и я не смогу… какой он жуткий… монстр…»
Юрген скалится, и человек едва не отскакивает в сторону. Каратель резко выбрасывает руку вперёд и вверх, хватает старосту за подбородок и шипит:
– Что не смог твой отец? Говори!
Взгляд Бирни становится туманным. Черты оплывают, будто у пьяного. Еле ворочая языком, он бормочет:
– Убить ребёнка… тебя…
– Зачем?
– Твоя мать просила…
Юрген стискивает податливый подбородок и ощущает, как удлинённые ногти легко входят в плоть. Алые струйки бегут по пальцам – и страшно хочется облизнуть их чёрным заострённым языком.
– Говори. Всё, что знаешь, – в голосе Юргена не больше людского, чем в рокоте усмерти. Даже меньше, пожалуй.
Если бы Бирни мог, он испугался бы до беспамятства.
– Перед смертью твоя мать пришла к моему отцу. Сказала, что не может больше. Что сегодня-завтра умрёт, и просит старосту сделать то, что она не смогла, когда ты лежал в колыбели.
Юргену не хочется слушать, но хочется знать. Он притягивает лицо человека к своему и закрывает глаза, погружаясь в его воспоминания.
– Не проси, Лора! С ума сошла?!
– Я понимаю, Берт. Всё понимаю, – мать устало вздыхает. – Но он мой сын. Я люблю его.
Прежний староста, такой же большой и усатый, каким его помнит Юрген, в волнении ходит из угла в угол. Грустная поникшая мать сидит на скамье, комкая в руках полотенце.
– Я не могу, Берт. Тогда не смогла и сейчас не смогу. Он мой сын.
Староста останавливается и яростно шепчет:
– А я – могу?! Ребёнка?!
Мать плачет. Слёзы текут по впалым щекам, и она
