Бывшие одноклассники. Училка для миллиардера - Саяна Горская

ладони.

Сатурн вращается, как баскетбольный мяч.

– Самая несчастная планета, – хмыкает Ян.

– Почему?

– Окольцована.

– Юморист. А ты у нас, значит, противник браков?

– Знаешь, Иванова, как говорят: хорошее дело браком не назовут.

– О, цитируешь великих!

– Даёшь общество, свободное от брачных оков!

– Ты мог бы быть революционером, – бросаю находу и иду дальше.

– Возможно, я и есть революционер, – Ян идёт за мной, засунув руки в карманы брюк. Запрокидывает голову, разглядывая искусственное звёздное небо. – Бросаю вызов системе, веду за собой людей, свергаю старый порядок…

– Да, и устраиваешь фальшивую пожарную тревогу забавы ради.

– Ну вот, опять ты обесцениваешь мою гениальность.

– Я бы сказала, это не гениальность, а подростковое бунтарство.

– А ты у нас значит взрослая и серьёзная девочка, да?

– Конечно.

– Хочешь проверить?

– Что?

Вместо ответа Ян вдруг запрыгивает на платформу в центре зала, расправляет плечи и, заложив руку за спину, открывает рот.

– Allons enfants de la Patrie!

Я вздрагиваю от неожиданности.

– Ян, ты с ума сошёл?!

Он лишь делает шаг вперёд, возвышаясь надо мной. Его бархатный голос заполняет зал.

– Le jour de gloire est arrivé!

Ян поёт громко. С надрывом. Голос его отражается эхом от купола. Планеты под потолком дрожат в свете софитов.

Не знаю, смеяться мне или закрыть лицо руками от стыда.

– Петров, слезь оттуда немедленно! Так нельзя!

Но он, конечно, не слушает.

Он буквально живёт моментом – воображает себя революционером, стоящим на баррикадах с алым знаменем в руках. Революционером, ведущим народ в бой под величественный марш «Марсельезы».

– Contre nous de la tyrannie, l’étendard sanglant est levé!

Не сдержавшись, хохочу.

Он такой дурак! Но, чёрт, как же хорош он в этом образе.

Ян спрыгивает вниз, приближается ко мне.

– Что это было?

– Домашнее задание, – делает ещё пару широких шагов.

– Но почему «Марсельеза»?

Ян останавливается совсем рядом.

– А почему нет? – Поддевает меня пальцем за подбородок. – Итак, училка… Революция или смерть?

Его губы близко-близко…

И горячее дыхание опаляет мои щёки.

Мысли скачут синусоидой, беспорядочно переключаясь с русского на французский и обратно, а потом вдруг стихают, превращаясь в прямую линию, констатирующую смерть моей способности думать трезво.

Боже, Иванова! Очнись!

О чём ты вообще думаешь?!

Он ведь снова издевается, как тогда, как раньше! Как…

Зажмуриваюсь. Отступаю на шаг.

– Лучше… Лучше просто французский.

Ян кивает, закусывая губы.

– Как скажешь, – разворачивается резко на пятках.

Идёт вперёд, в следующий зал. Не оглядывается, находясь в полной уверенности, что я следую за ним.

А я следую.

В этой части планетария царит дух первооткрывателей. Вдоль стен установлены капсулы и модули, уменьшенные копии реальных кораблей, бороздивших космос. Здесь темно, освещение приглушённое, и только отдельные экспозиции подсвечены холодным неоновым светом.

В углу под стеклом лежит подлинный лоскут ткани с теплозащитного покрытия спускаемого аппарата – обугленный, потрёпанный, но вернувшийся домой.

– И всё же, – останавливаюсь у макета шаттла. – Почему ты против брака?

Лицо Яна отражается рядом с моим в стекле витрины.

– Я не против брака, – его глаза смело встречают мои. – Я против любого рода зависимостей. А зависимость от человека – самая жуткая из всех.

– У нас у всех есть зависимости, это нормально.

Ян ухмыляется.

– О да, готов поспорить, ты жить не можешь без своей коллекции… Хм, марок? Красивых пуговиц? Или, может, фигурок китайских котиков, которые машут лапками?

Прикрываю ладонью рот в притворном возмущении.

– По-твоему, я настолько скучная?

– Естественно. Скажи ещё, что я не прав.

Выдерживаю драматичную паузу.

– Не прав. Я коллекционирую билеты из кино и музеев.

Ян хохочет.

– Боже, Иванова, да ты самый скучный и предсказуемый человек в мире!

– Ну прости, что не собираю черепа редких птиц! – Отворачиваюсь. Но чувствую на себе его пристальный, внимательный взгляд. – Как ты вообще устроил всё это с пожарной сигнализацией?

– Планетарий принадлежит моему другу.

– И он согласился лишиться прибыли за целый выходной день ради твоей прихоти?

Ян делает неопределённый жест.

– Ну, предположим, прибыли он не лишился.

– Во сколько же тебе обошёлся сегодняшний урок? – Взлетают шокировано мои брови.

– Не дороже денег. Деньги вообще ничего не стоят, если на них нельзя купить эмоции, – улыбка Яна меркнет. – Вот ты, Иванова, испытываешь сейчас эмоции?

Эмоции.

Испытываю ли я их? О, определённо!

Но совсем не те, что мне хотелось бы.

Игнорируя последний вопрос, ухожу вглубь зала, надеясь что физическая дистанция поможет разорвать и этот ненужный ментальный контакт, который между нами установился.

Останавливаюсь у макета «Аполлона-11», с преувеличенным интересом всматриваюсь в маленькую фигурку космонавта, шагающего по серой, пыльной поверхности Луны.

Становится очень тихо – шагов Яна тоже больше не слышно.

Оглядываюсь.

Он сидит на скамье напротив экспозиции высадки на Луну. Спина прямая, руки сложены на коленях, а взгляд устремлён куда-то в пустоту. Над ним – огромный экран, на котором вращается Земля, такая родная, но такая далёкая. И Ян – словно астронавт, застывший в одиночестве среди безграничного космоса.

Вокруг него – холодная тьма, безвоздушное пространство.

Никого рядом.

И в этот момент он кажется мне самым одиноким человеком во всей Вселенной.

– Ян, я думаю, что… – Договорить не успеваю. В моей сумочке звенит будильник.

– Ты думаешь, что наше занятие подошло к концу?

– Похоже на то.

– Домашнее задание будет?

– Да, нужно… Нужно выучить стихотворение. На этот раз выбери что-то без призывов к защите революционных идеалов.

– Понял, – усмехается Ян, но взгляд его остаётся странно-печальным. – Выход сама найдёшь?

– Найду.

– Да, кстати. Это тебе, – лезет во внутренний карман пиджака, достаёт билет в планетарий, вкладывает в мою ладонь. – Для коллекции. До субботы, Иванова.

Уходит, оставляя меня в непонятном смятении.

Глава 9

Юля.

Понедельник – день тяжёлый, особенно если в расписании стоит урок у восьмого «Б». Эти детишки способны вынуть душу, выпить всю кровь до последней капли и довести до нервного срыва кого угодно за экстремально короткий срок.

Дар, не иначе.

Открываю дверь в кабинет и вхожу.

– Bonjour, madame, – встречает меня нестройный хор голосов.

– Bonjour, les enfants, – обвожу взглядом учеников.

Они поспешно прячут телефоны и шелестят страницами учебника, делая вид, что готовятся к уроку. Матвей сидит за своей партой, оперевшись лбом в сложенные на столе руки.

Прижимая журнал к груди, оглядываю украдкой кабинет.

Кажется, всё чисто.

На доске нет дурацких надписей, на столе – неприятных «сюрпризов».

Откладываю журнал, записываю мелом тему.

Оборачиваюсь.

Матвей сидит, уткнувшись взглядом в стену. Он ни разу не посмотрел в мою сторону с того момента, как я вошла. Либо притворяется прилежным учеником, либо вынашивает