Пария - Энтони Райан

– Привет, госпожа Трясогузка! – крикнула она сейчас и махнула рукой птице. Та вспорхнула на заборный столб, после чего улетела, недовольно чирикая, когда Эйн подбежала поближе и оказалась в нескольких ярдах от того места, где Эрчел неохотно ковырял землю.

Я не слышал, что он ей сказал, но этого хватило, чтобы быстро её заинтересовать. Эрчел украдкой подобрался к ней, и она не попыталась благоразумно уйти. Мои уши уловили что-то про детёнышей, Эйн радостно рассмеялась и явно пришла в полный восторг, когда Эрчел поставил мотыгу к забору, осторожно огляделся, не заметил ли кто, а потом повёл её прочь.

«Иди домой», сказал я сам себе, глядя на быстро удаляющуюся пару. Эрчел вёл Эйн к загонам для скота, где хрюканье и визги свиней и гогот гусей скроют любую шумиху. «План хорош, а ты не знаешь эту девочку. Иди домой, расскажи Тории и Брюеру их роли, и дождись утра».

Когда я вылез из куста ежевики и повернулся к дому, в голове всплыло одно воспоминание: о том, как Эрчел принёс в лагерь кошку. Он нашёл её во время вылазки на разведку возле постоялого двора – жалобно мяукающий комок мокрой шерсти. В лагере он неделями кормил её и лечил, пока она не выздоровела и не превратилась в очень красивую лоснящуюся кошку. Однажды он отнёс её в лес, и звуки, которые он извлекал из несчастного животного, мучая её до смерти, мне так не удалось окончательно забыть. Это длилось так долго, что Декин в итоге приказал Тодману прикончить её, чтобы мы могли наконец поспать.

«Просто кошка. Просто безумная девчонка, которую ты не знаешь. Иди домой».

Несомненная правда. Так почему же мои ноги повернули в сторону загонов для скота? Зачем пошли туда, вдоль длинных теней под заходящим солнцем? Зачем было наклоняться и доставать маленький замотанный в тряпку ножик, стоило лишь увидеть, как Эрчел ведёт Эйн в старую кирпичную лачугу с полуобвалившейся крышей? На некоторые вопросы нам не найти ответа. Возможно, это уроки Сильды и долгие годы терпеливой опеки заронили крупицу совести в мою душу. Или это было что-то более глубокое и менее восхитительное?

Глядя, как Эрчел заводит свою жертву в ту лачугу, я понял, что он наверняка с той же осторожной тщательностью заранее присмотрел это местечко, с какой я присмотрел дровяник, в котором собирался выпытывать из него правду. Сильно ли отличался его голод от моего? Он в той же мере оставался рабом своей жестокости, в какой я – рабом свой мести. Чувство узнавания поднимало настолько неудобные вопросы, что становилось почти болезненным, а именно боль всегда провоцировала меня к насилию сильнее всего на свете.

Когда закрылась дверь лачуги, я поднялся из своего укрытия за свинарником. Пригнувшись, бросился к ней, врезался плечом в старые трухлявые доски и отпрянул, поскольку они не поддались. Дверь оказалась заперта. Звуки борьбы и приглушённый крик изнутри распалили мой гнев, и я снова бросился на дверь. Дерево треснуло, старые петли взвизгнули, но дверь не сдавалась. Услышав резкий мучительный вскрик изнутри, я отступил на шаг и несколько раз пнул по доскам, целясь в протестующие петли. На этот раз дверь поддалась и свалилась в сторону, а я ворвался в лачугу, тут же замер от ужаса, и у меня перехватило дух.

– Он плохой, – сказала Эйн. Её заляпанное кровью лицо нахмурилось, скорее от досады, чем от гнева. Она подняла что-то тёмное и влажное, с чего капали красные капли, и с любопытством наклонила голову. Тогда я заметил у её ног отброшенную корзину, а потом взгляд остановился на маленьком серпе в другой её руке – сталь блестела в тех местах, где не была покрыта кровью. – Мама объяснила, как поступать с плохими мужиками.

Справа от меня раздался высокий, пронзительный крик, я крутанулся с ножом наготове и увидел в углу Эрчела. Его лицо побелело от шока и боли, ноги скребли по полу, а руками он вцепился в тёмное пятно между ног. Звуки из его разинутого рта быстро теряли бездыханную пронзительность, и скоро переросли бы в крики во всё горло.

Я бросился к сбитой с петель, но всё ещё по большей части целой двери и, как мог, прикрыл ею вход, а потом подполз к Эрчелу и зажал ему ладонью рот, оставив нос открытым.

– Он сказал, что тут лисятки, – продолжала Эйн весёлым, беззаботным голосом, разительно отличавшимся от тяжёлых хрипов, которые я удерживал во рту Эрчела. – Сказал, он думал, что их мама убежала и бросила их, и, может, я стану их мамой. Маленькие комочки рыжей шерсти, сказал он. – Потом в её голос закралась обиженная нотка. – Это оказалось неправдой. Он плохой.

– Да, Эйн, – согласился я, поставив колено на грудь Эрчелу, когда тот попробовал встать. Его переполняла сила повергнутой в ужас души, и нелегко оказалось заставить его лечь, но потеря такого количества крови неизбежно быстро пересилила его панику. – Он плохой.

Я всё удерживал Эрчела, приглушая рукой его крики, пока не почувствовал, что он обмяк, глядя вниз на красное пятно, расползавшееся по пыльному полу. Видя, что его глаза мутнеют, я схватил его за подбородок и потряс – в глазах тут же полыхнула смесь боли и, к моей радости, узнавания.

– А это можешь уже опустить, – сказал я Эйн, кивнув на капающий предмет, который она бесхитростно продолжала пристально разглядывать. Внезапно её присутствие в Каллинторе стало выглядеть гораздо более осмысленно.

– Всего один быстрый взмах. – С серпа, которым она взмахнула, мне на лицо полетели брызги. Она по-прежнему не отрывала взгляда от своего кровавого трофея. – И плохие мужики перестают быть плохими, как и говорила мама.

– Явно это мудрая и прозорливая женщина, – проворчал я. Эрчел подо мной содрогнулся в последних конвульсиях, а потом приглушённо, отчаянно всхлипнул.

От этого звука лоб Эйн обеспокоенно наморщился, губы изогнулись в смутном отвращении.

– Уже темнеет, – сказала она и отбросила капающий предмет на землю в угол, где тот влажно хлюпнул. – Восходящий Колаус ужасно рассердится, если я не подмету лестницу перед прошением.

– Тогда, Эйн, тебе лучше идти, – добавил я, а она подняла свою корзину и направилась к двери. – В конце дорожки стоит корыто. Перед тем, как идти в святилище, хорошенько сполоснись и смени одежду. Восходящий Колаус рассердится ещё сильнее, если ты появишься там