Не здесь и не сейчас - Андрей Волковский
– Да не бойся ты так: все свои, – продолжает Юрген, растягивая губы в широкой ухмылке. – Не узнал меня?
Он опускает правую руку с амулетом в карман и подносит левой магический свет к лицу. Бирни щурится, силясь рассмотреть таинственного гостя.
– Нет, прошу прощения, Ваша милость…
– Я когда-то жил здесь. А когда мать умерла, вы меня прогнали.
Глаза Бирни распахиваются так широко, что в глазницу легко пролезла бы крыса. Юрген видел такое однажды. Нынешний староста молча шевелит губами, и Юрген возвращает ему тот взгляд из детства: да, мне немного жаль тебя, но какой же ты гадкий.
Легче от этого не становится. Вообще ничего не меняется, а он так ждал этого момента. Юрген кривится, как от зубной боли, словно в мягком хлебе на зуб попался твёрдый камушек.
– Юр… Юрген… – выдыхает Бирни, серея на глазах.
– Да, это я.
Человек всё ещё не может поверить в то, что видит своими глазами. Да и как тут поверишь: ведьмин сын не сгинул в лесу, как они надеялись, он вернулся, да ещё и с амулетом одного из пяти Королевских Орденов.
К Юргену возвращается хорошее настроение, и он вольготно устраивается на единственном в комнате стуле, небрежно скинув на пол одежду хозяина.
– И да, я служу короне. Я, в общем-то, по делу в родные края, Бирни. До нас дошли слухи, что здесь, в окрестностях Большого Леса, видели тёмную усмерть. Да и путники нынче пропадают чаще обычного. Восемнадцать человек за зиму, если быть точным.
Бирни всё ещё боится, но уже не ужасается. Бросает частые взгляды в дверной проём.
– Твои домашние спят. Пока, – последнее слово звучит двусмысленно. Ровно так, как и хочется Юргену. – Рассказывай, что ты знаешь?
– О чём? – мнётся Бирни.
– О усмерти. О путниках. О них, – Юрген небрежно кивает на пол, и домашние тени, сползшиеся посмотреть и послушать, шарахаются в стороны, безмолвными волнами утекают в глубину дома.
Бирни провожает тени взглядом, потом с трудом поднимает глаза на карателя:
– Усмертью зовётся тёмная тварь, пожирающая человеческую плоть. Усмерть сильна и не боится ни живого огня, ни железа, ни серебра. Никто не знает, откуда она берётся и куда уходит.
– Никто? – насмешливо и хищно щерится Юрген, наклоняется ближе к человеку.
– Никто, – упрямо шепчет староста.
Юрген сверлит его насмешливым взглядом: мол, насквозь тебя, лгуна, вижу.
– Вы подали жалобу в город? – резко меняет тему каратель, откидываясь в кресле.
– Ещё нет, – роняет Бирни. – До города далеко.
Запинается и добавляет:
– Собирались после Хлебного дня кого-нибудь послать…
– То есть вокруг деревни бродит, как ты говоришь, сильная тёмная тварь, а вы решаете подождать ещё три недели? Интересно…
Бирни вдруг вскакивает с кровати и, еле сдерживаясь, чтобы не сорваться, шипит:
– Зачем ты приехал? Что тебе нужно?
Юрген молча смотрит на него, слегка приподняв брови. Так глядят на забывшегося ребёнка, давая ему шанс одуматься и снова стать послушным. И Бирни сдаётся. Конечно, где ему устоять перед карателем? Староста опускается на пол возле кровати и совсем по-детски обнимает колени, словно надеясь спрятаться, отсидеться за ними.
– В библиотеках Ордена хранятся любопытные записи, – роняет каратель. – В них сказано, что усмерть создают люди. Поят кровью домашние тени в особые ночи – и мелкие безобидные духи срастаются в тёмную тварь. Тебе не интересно?
Староста молчит.
– Ну что ж, сейчас я схожу и разберусь с усмертью. Ты ведь знаешь, что ей страшна только чистая магия. А потом я вернусь, и мы поговорим, – Юрген уже не улыбается даже – скалится, ощущая страх и обречённую тоску собеседника.
Юрген легко поднимается, стряхивает сгусток света с ладони, выходит из комнаты и покидает дом.
Идти по знакомому лесу слегка любопытно и немного тоскливо. Словно вернулся в давно заброшенный дом: все вокруг кажется привычным, но никогда больше не будет родным.
Среди этих деревьев маленький Юрген провёл больше времени, чем в деревне, среди людей. Соседи сторонились его, дети не играли с ним, взрослые не угощали купленными в городе леденцами и не дарили игрушек. Всю детвору угощали, всем дарили. Но не ему.
Он знал, что отличается. Мама как-то сказала ему, что у него есть сила, но он не должен никому показывать то, что умеет. Мама всегда была с ним доброй, и он слушался. И только в лесу Юрген мог делать то, что маме не понравится: поднимать в воздух камни, не трогая их, поджигать взглядом листву и превращать живых зверюшек в неподвижных.
Амулет слабо светится, показывая, где затаилась тварь. Юрген не торопится. Оглядывает застывшие деревья, задевает колючие кусты, обрывает тонкие стебли лесного ковыля.
Усмерть появляется неожиданно. Просто выходит из-за ближайшего ствола, и тут только амулет начинает тревожно искриться. Юрген раздражённо пихает амулет в карман и сводит кончики пальцев, собирая магический заряд. Смотрит на монстра скорее с любопытством, чем со страхом. Такую тварь он никогда не видел. А защитных чар на нём хватит на четверть часа, и этого вполне достаточно, чтобы разделаться с любым существом.
Усмерть страшна. Тёмная колышущаяся груда, из которой во все стороны торчат тонкие, изломанные то ли руки, то ли лапы. Посреди тела мерзостной трещиной зияет пасть, из которой свешиваются липкие нити слюны. Ни головы, ни глаз.
Странно, почему она не нападает? Юрген читал, что усмерть кидается на всех, кого считает пригодным в пищу. Лишь те, кто дал ей свою кровь в безопасности.
Воздух между ладонями накаляется, и Юрген делает шаг навстречу твари. Та, приоткрыв пасть, издаёт глуховатое булькающее рычание. Смрад из пасти окутывает карателя, и он замирает, ошеломлённый воспоминанием, как молнией.
Вот ему девять. Вчера умерла его мать, а сегодня соседи всей деревней вытолкали его в лес. Не туда, где он играл целыми днями. Нет, его гнали глубже, в чащу. А ведь там… ведь там… там живёт монстр.
Маленький Юрген тогда бежал, давясь слезами, но надолго его не хватило. Он в изнеможении рухнул под сосной и закрыл глаза, мечтая умереть. Может, тогда он увидит маму?
Странный рокочущий звук заставил его распахнуть глаза, вскочить и заорать. Чёрная многорукая жуть стояла прямо перед ним, и он с болезненной отчётливостью видел ряды острых клыков в полуоткрытой пасти на животе твари.
Жуть протянула сразу восемь или десять рук,
