Пария - Энтони Райан

из когда-либо существовавших копия свитка мученика Каллина, именем которого назван этот священный город. Также я принёс единственную известную реликвию мученика, и… – для усиления слов я позволил себе краткую паузу, – завещание восходящей Сильды Дойселль. Я и мои спутники, как истинные последователи Ковенанта Мучеников, умоляем служителей этого святого места предоставить нам убежище.

Пока я говорил, глазах не отражали никаких эмоций, и лишь чуть прищурились при упоминании реликвии, а потом ещё сильнее – при имени Сильды. Когда я умолк, они продолжали меня изучать, а я на этот пристальный взор ответил взглядом, полным отчаянной мольбы. Сильда предупреждала, что умолять нельзя, поскольку тех, кто здесь правит, такое редко трогает. Убежище предоставлялось в рамках дара Ковенанта, но это не было правом каждого, и часто предоставлялось по прихоти, если не за взятку, а я только что потратил нашу единственную монету.

– Этот человек лжец и убийца! – ещё пронзительнее выкрикнул лорд Элдурм. Однако глаза восходящего за линзами едва моргнули.

– Прошение об убежище одобрено, – провозгласил он и опустил каркас с линзами, полностью открыв лицо. На первый взгляд он не производил впечатления – болезненные черты лица, примечательные только своей заурядностью. Но его прищуренный взгляд говорил мне о почти таком же интеллекте, какой я видел во взгляде Сильды, только безо всякого сострадания. Я понял мгновенно, что передо мной очень расчётливый человек.

– Ступайте к воротам, – сказал он нам, махнув рукой на восток, а потом глянул в сторону отряда лорда Элдурма. – Милорд, если у вас есть возражения, то вы вольны направить их в письменной форме Совету светящих в Атильторе. А сейчас спешу напомнить, что я являюсь свидетелем данного события, и любое насилие, совершённое в окрестностях этого города, повлечёт за собой наказание в виде отлучения от Ковенанта и смертного приговора от Короны.

Я посмотрел на вытянутую руку восходящего Гилберта. От усталости мне всё ещё не хватало воли, чтобы скрыть свой трепет. А ещё она показалась мне жутко завораживающей – костяшки, раздутые до размеров каштана, и сетка разбухших вен под кожей. Перманентные тёмно-синие пятна чернил на кончиках пальцев так же не оставляли сомнений, что эта рука принадлежит человеку, который проводит значительную часть своих дней в трудах с пером над пергаментом. Пятна на моих пальцах были не такими тёмными, но если мне каким-то образом удастся и дальше продолжить работать писарем, то они наверняка станут такими же, как у него.

***

Несмотря на состояние рук Гилберта, в них, очевидно, оставалось немало ловкости, судя по громкому нетерпеливому щелчку пальцев. Эхо от него долго гуляло по узкой комнате с высокими сводчатыми потолками, куда меня привели – это здание находилось позади святилища мученика Каллина. Мы были одни, а Тория и Брюер ждали в коридоре снаружи в компании полудюжины здоровенных мирян в чёрных туниках хранителей Ковенанта.

Через ворота мы прошли на удивление быстро – встречавшие нас хранители с нами не любезничали, а просто толкали нас по прямой дорожке к святилищу. Там на нас смотрели несколько зевак, но наше прибытие не вызвало особого шума, в том смысле, что я удручающе ясно слышал обличительные речи лорда Элдурма, которые он выкрикивал нам вслед. Он со своей когортой ехал по берегу до самых ворот, и каждый миг мы ждали, что в нашу сторону полетит очередной арбалетный болт. Удивительно, но в шаге от избавления гнев его светлости уже не казался мне забавным.

– Писарь, ты поставил мою честь под сомнение! – ярился он, когда мы проходили в ворота. – Пролил свою керлскую мочу на мою щедрость. Не думай, что эта крысиная нора будет укрывать тебя вечно! Однажды я сделаю тебе подарок, Писарь! Ожерелье из твоих кишок…

– Реликвию. – Узколицый восходящий снова щёлкнул пальцами. – И завещание. И никаких споров, если только не желаешь выйти за ворота и умолять лорда Элдурма о пощаде. Отказать в убежище можно так же легко, как его предоставить.

«Когда придёт время», сказала мне Сильда, «ты узнаешь». И я узнал. Понял, что отдать в руки этого человека полную и неотредактированную версию её завещания было бы большой – а может и смертельной – ошибкой. На жизненном пути надо остерегаться не столько садистов, сколько мыслителей, а мне стало ясно, что восходящий Гилберт размышляет очень много. Я представлял себе, что откровения Сильды будут явлены при встрече с душой несравненной мудрости и благочестия – с каким-нибудь старым и мудрым священником или с другим просвещённым, который будет знать наверняка, что делать с настолько опасным знанием. А передо мной стоял не такой. Но это не означало, что у меня нет для него никакого завещания.

– Это поразительная история. – Я сглотнул, сражаясь с лавиной эмоций, из которых только часть была фальшивой, и передал ему монету из кармана, а потом вытащил из мешка завещание. – Непременно тронет сердца всех, кто её услышит.

Гилберт не спеша покрутил монету перед, очевидно, слабовидящими глазами и довольно покряхтел, удостоверившись в её возрасте. Однако больше всего его явно интересовал свёрнутый и перевязанный пергамент.

– Ты его читал? – спросил он, не развязывая тесёмку, а вместо этого постукивая по пергаменту испачканным чернилами пальцем. Движение казалось неуверенным, каким проверяют, насколько горяч горшок.

– Она мне диктовала. – Я вытер с глаз влагу и попробовал улыбнуться. Мешок я держал сбоку, надеясь, что из-за интереса к документу в руке он не станет требовать, чтобы я показал всё содержимое. Если бы он так поступил, то обнаружил бы другую, более длинную версию завещания Сильды, хотя читать её было бы сложнее. – Понимаете, я писарь.

Восходящий Гилберт в ответ рассеянно кивнул, не отводя глаз от завещания.

– И ты говоришь, это полный документ?

– Насколько мне известно. – Я нахмурил лоб, изображая недоумение с лёгким налётом обиды. – Она не из тех женщин, кто терпит нечестность, и прежде всего в себе.

– Не из тех, – согласился он, чуть пожав плечами. – По крайней мере, так было, когда я с ней общался, хотя наше знакомство было кратким. Когда она умерла?

В этом месте я не видел смысла врать. Гилберт отлично знал о том, что я разбойник, и о моём последнем преступлении. Однако я решил, что лучше не просвещать его о роли Сильды в её собственной кончине. В Ковенанте не было официальных запретов на самоубийство, но всё же духовенство на такое смотрело неодобрительно.

–