Птицелов - Алексей Юрьевич Пехов
Болохов достал из кармана серебряную сову. Показал мне, вопросительно подняв брови. Я пожал плечами. Предоставить судьбу Рут, когда всё равно не можешь решить и выбрать, вполне себе подходящий вариант.
Он кинул монету, поймал, посмотрел, ткнул на центральный проход. Совы знают. Как он выбирал из трёх вариантов, при двух воможных: когда есть только аверс и реверс монеты, но я не спорил. Центральный, так центральный.
Мы прошли его насквозь, вдыхая вонь жеребёнка, вздрагивая от каждой тени и ожидая, что эта тварь появится в любую минуту, перегородив и без того узкий лаз своей тушей.
Нависающие гробницы царапали наши плечи, и наверху снова хихикнула седьмая дочь, мелькнула в розовом просвете неба и затаилась.
Как оказалось дальше, выбирали мы, действительно, из ничего. Все три хода вновь сливались в один — широченный, разорённый, с высохшими цветами, разбитыми крышками усыпальниц и выброшенными на землю потемневшими от времени останками, лежащими вдоль стен вперемешку со ржавыми фрагментами измочаленных доспехов.
Каньон уходил вниз, не глубоко, но достаточно, чтобы было видно того, кто здесь буянил. Нечто огромное и чёрное, покрытое серой полупрозрачной плёнкой, так похожей на грибную слизь, лежало на земле. Ни рук, ни ног, ни головы. Бесформенная клякса, поверхность которой мерно вздымалась и опадала.
Я посмотрел на Болохова, на то, как заострился его нос, как выступили скулы и ввалились глаза, под которыми появились тёмные круги. Полагаю, мой внешний вид сейчас был ничуть не лучше. Так бывает, когда ты понимаешь, что перед тобой куда большая дрянь, чем ты рассчитывал.
У нас у обоих есть опыт Ила. И мы оба знаем некоторые прописные истины тех, кто сюда ходит. Все молодые (читай — появившиеся после гибели Отца Табунов) жеребята цвета лососины. Где-то между нежно розовым и бледно-красным. Этот же был угольным, чернее летней ночи. Бесконечная, глубокая тьма, которая властвует на обратной стороне луны, в доме Сытого Птаха.
Невесть как забравшееся сюда, непонятно по какому капризу Рут выжившее чудовище, видевшее мир в те времена, когда Светозарных только пожрал Ил, когда они сцепились из-за жажды обладания Птицеедом. Древний бич всех Храбрых людей, отправивший множество из них в гробницы, мимо которых мы только что прошли.
Я приложил палец к губам, махнул к правой стене, мол, попробуем прокрасться мимо.
Шипение сверху. Седьмая дочь, на четвёртой от земли гробнице, прижавшись к ней, таращила на нас фосфоресцирующие глаза. Забавляясь, она шёпотом пропела:
Что таишься, риттер смелый?
Что, колдун, ты загрустил?
Вам не выйти за пределы
Той аллеи средь могил.
Гаденько и тихонечко хихикая, она прыгнула прочь, на следующую гробницу, а потом ещё. Болохов дёрнулся, чтобы её прикончить, но вспомнил, что кровь сейчас — это не то, что следует проливать рядом с жеребёнком. Оставалось лишь наблюдать, как она, довольная собой, кривляется, корчит рожи, а после уходит, скрываясь в тени каньона.
Росс ткнул меня кулаком в плечо, мол, давай дальше, но я всё ещё пристально вглядывался туда, где она исчезла. Я буду не я, если не знаю эту мерзкую породу. Слишком легко и быстро она убралась. Подозрительно быстро.
Было прохладно, но мы оба страдали от несуществующей жары и потели, когда крались вдоль стены. Огромная чёрная клякса, покрытая слизистой плёнкой, внезапно изменила своё глубокое мерное дыхание на более частое. По покатому боку пробежала мелкая дрожь, словно ветер оставил рябь на воде.
Он глубоко спал, возможно несколько лет переваривая то, что поймал ранее, но близкое присутствие солнцесветов уже постепенно вело его в нашу драную совами реальность. Вопрос лишь в том, сможем ли мы убраться до того, как он решит, что ему требуется завтрак.
Когда между ним и нами было шагов пятьдесят, в этой тяжело дышащей чёрной туше произошли некоторые изменения, и откуда-то из глубины выплыло нечто большое, величиной с фамильное зеркало в особняке Фрок, серо-белое, мутное пятно. И центром этого пятна проступил бледный розовый месяц — колоссальный и странный серповидный зрачок.
Я забыл дышать, но он появился, глядя на меня, а затем вновь скрылся в глубине мутного марева глаза. А затем и тот ушел «внутрь», сменившись чёрной лоснящейся шкурой, покрытой серой слизистой плёнкой.
Из уголка рта Болохова стекала слюна, руна под языком мешала, лицо блестело от пота. Он переставлял ноги механически, не отрывая взгляда от жеребёнка, стиснув кулаки до побелевших пальцев. Мы были как два недалёких цыплёнка, только что вылупившихся из яиц и теперь марширующих мимо голодного крокодила.
Каждый из нас с вами может догадаться о том, как закончат свой жизненный путь эти наивные ребята.
Вонь дрожжевого теста и цветов ванили стала невыносимой.
Но Рут миловала. Мы ушли на двести шагов и даже старая берцовая кость, громко хрустнувшая у меня под ногой, точно проклятущая сухая ветка, не привела к эффекту, которого мы страшились.
Я показал Болохову большой палец, как это часто делали россы.
И в этот момент с дальней гробницы, от прохода, из которого мы вышли, брошенной ловкой рукой, прилетел камень. Он не достал до кляксы всего-то пары футов, упал, раскололся от удара на несколько плоских осколков.
Я увидел скалящуюся седьмую дочь, замахивающуюся для очередного броска и лопающуюся алым облаком бисеринок крови, когда Болохов ударил по гадине.
По мне без разницы, отчего бы проснулся жеребёнок. От упавшего на него булыжника или же от того, что кто-то коснулся дара рядом с ним. Результат одинаковый.
Мы так и так прыгнули к нему в пасть.
Из глубины тьмы выплыл серый глаз, ярко-ярко розовым пламенем вспыхнул серповидный зрачок. Он уставился на нас с равнодушием великана, увидевшего в своём доме случайных муравьев.
— Прочь! — крикнул я колдуну. — Живо! Живо!
Болохов выплюнул на мгновение руну в ладонь, сказав:
— Догонит. Прикончить его можно или сейчас, пока он вялый, или никогда. Я попробую. Сваливай.
— Ты вроде хотел увидеть семью!
— Ну… Надеждой мечту не выполнишь, — он пожал плечами. — Если остаёшься, то не мешай и не попади под удар.
Серая плёнка на спине создания натянулась, когда странный отросток из спины стал расти вверх. А затем лопнула и сползла единым целым, как чулок или свиное чрево с колбасы в мясной лавке. С отвратительным чавкающе-склизким звуком.
А затем этот антрацитовый холм, неровная клякса, стал раскручиваться, раскидывая длинные отростки в разные стороны, обретая множество ного-щупалец, каких-то рук и лап.
