Мой друг - домовой (Дилогия) - Гектор Шульц

Сам Хань сидел рядом и внимательно наблюдал за тем, что делала гадалка.

Сначала ничего необычного не происходило, пока на кончиках ее пальцев не появилось странное свечение. Морщинистые руки гадалки ласково и нежно перебирали Нафанину шерстку, пока домовой не замурчал, как гигантский кот. Обычно он делал так только у меня на руках, но я решил ничему не удивляться. И тут гадалка запела. Низким, тягучим голосом, забавно выделяя некоторые слова. Она то опускалась до шепота, то почти кричала, но на духа, уснувшего в ее объятиях, это никак не влияло. Он продолжал спать, блаженно улыбаясь, как дурачок. Изредка Нафаня вскрикивал или смеялся, а пару раз даже заплакал. И все это не приходя в сознание. Затем песнь гадалки закончилась, а домовенок сладко потянулся у нее на руках и открыл заспанные глаза.

- Как себя чувствуешь? – осторожно спросил я, когда Нафаня запрыгнул мне на плечо и, урча, принялся тереться о волосы. – Крыша поехала? Совсем дураком стал?

- Жопа ты, Андриюшко, - зевнул домовенок. – Я маму видел. И папу. А еще себя. Только со стороны. Потом мне стало холодно, я был один и ко мне никто не приходил. Как я ревел, барин, ты бы знал. Еще и кушать хотелось. Ревел, ревел, а затем уснул. Так сладко и так крепко, что даже просыпаться не хотелось.

- Так, а дальше, - сглотнув противный комочек, я понял, что Нафаня рассказывает о последних часах своей человеческой жизни и старался его не перебивать.

- А дальше-то что? Проснулся я. Вокруг такое все белое и красивое, что я даже заплакал. И так радостно стало душеньке моей. Потом дядька какой-то ко мне подошел. Тоже красивый. Как ты вот на свадьбе с барыней был, только еще красивее. У него такие глаза добрые были. Он меня на руки взял и принялся мне петь песенки колыбельные. Тут к нему женщина подошла. Тоже вся в белом и с золотым колечком над головой. Она меня поцеловала в лоб, и говорит «имя тебе – Нафанаил. Но жизнь твоя еще не закончена». А я только глазами хлопаю и угукаю. Совсем малятко же. И тут белое пропало, я снова дома очутился. Только бегать уже мог и говорить. У меня в голове еще голос той женщины звучал. «Заботься о доме своем и о тех, кто живет здесь. Отныне, ты хозяин». Вот. Еще имя твое она часто повторяла. Андрей, Андрей. А я понятия не имел, что это значит, барин. Потом Петька был, а после него ты квартиру купил. Я как знал, что надо всех пугать, кто ее смотреть приходит. А когда ты пришел, я тише мышки был. Я же хороший, Андриюшко?

- Хороший, - улыбнулся я, потрепав Нафаню по голове. – Ты не только мой друг, но и часть моей семьи.

- Вот. И та женщина мне также сказала. Что я вновь обрету семью. Настоящую семью и познаю счастье, какого у меня не было, - весело закончил домовой, болтая ногами. Затем его хитрый взгляд упал на молчащую Чучу. – Теперь бисова баба. Вдруг она мужиком была в прошлой жизни. Энтим, как ее. Трахсвеститом.

- Не дождешься, - буркнула Чуча, подходя к гадалке. Та улыбнулась и взяла домовиху на руки, как до этого брала Нафаню. А затем вновь раздалась странная песня, призванная открыть Чуче то, чего она не знала.

Глава десятая. История Чучи.

- Странное что-то в голове, - пожаловалась Чуча, когда сеанс гадалки подошел к концу. Старушка ласково погладила домовиху по голове, а затем повернулась к своему внуку. Хань терпеливо выслушал и в который раз выступил переводчиком.

- Бабушка говорит, что все прошло не совсем гладко. Становление вашего хранителя очага было немного другим, чем у первого.

- Это значит, что бисова баба сломалась, - констатировал Нафаня, когда я рассказал ему о словах Ханя. – Всегда знал, что с ней какая-то муть творится. На чистоте помешана, Нафанюшку унижает, гадости на него наговаривает.

- Сам виноват, - пробурчала домовиха, возвращаясь к хозяйке на руки. Гадалка тем временем поставила на стол маленький чайник и набор чашек, а спустя пару минут, в воздухе разлился душистый аромат зеленого чая. Старушка подозвала внука и о чем-то с ним очень долго говорила, пока Хань не вернулся к нам с пояснениями.

- Бабушка считает, что Чуча сама расскажет вам, что с ней случилось, когда придет время. Хранитель очага не хочет говорить об этом при посторонних.

- Это правда? – я повернулся к домовихе и получил утвердительный кивок.

- Да, барин. Стесняюсь я этих добрых людей. Они, конечно, напоили нас чаем, печеньки дали и вообще вели себя словно душки, но то, что я хочу вам рассказать, услышите только вы, - ответила Чуча, сминая краешек своего сарафанчика.

- Хорошо, милая, - улыбнулась Аля, погладив свою дражайшую подругу по спинке. – Тогда мы, пожалуй, пойдем.

- Да, да, - спохватился я. – Время уже позднее, устали все, а до отеля еще ехать и ехать.

- Я вызову вам такси, - вежливо поклонился Хань и удалился в темноту. Его бабушка подошла к двум домовятам и опустилась на колени. После чего нежно поцеловала каждого из них в лоб и дала по паре печенек.

- Хорошая ты, старушка, - заныл Нафаня, обнимая гадалку и, трубно высморкавшись ей в передник, добавил. – Не то что всякие бисовы бабы, зловонные и зубастые.

- Цзайцзиень, эзуо цзю (*До свидания, проказники), - проскрипела старушка.

- И тебе того же бабуль, - фыркнул Нафаня, набивая рот печеньем. – Пойдем, барин. Такси уже приехало, а Нафанюшке постелька нужна теплая.

- Цзайцзиень, - я поклонился гадалке, как мог, и первым вышел в двери. Она и ее внук Хань так и стояли у дороги, когда машина тронулась.

- Они хорошие, - тихо буркнула Чуча, помахав им мохнатой ладошкой. – Очень хорошие. Я расскажу вам дома, что увидела. Хорошо?

- Конечно, - кивнул я, взяв домовиху на руки. Та, как и Нафаня, сразу включила урчалку, чем вызвала у ревнивого духа припадок ярости.

Сидя за полночь в номере мы предавались любимому смертному греху Нафани – чревоугодию. Расположившись на полу, вся наша семейка с аппетитом уминала китайскую стряпню, упакованную по случаю в белые коробочки. Здесь была и фирменная лапша, и молодые побеги бамбука, и соевые бобы. Чуча вкушала