Путь Инквизитора. Том третий. Божьим промыслом - Борис Вячеславович Конофальский

И так как Сыч стал вспоминать, заговорил Герхард Альмстад:

— Уверял нас, что его настоящая фамилия Готлиб.

— Да, да, — вспомнил Фриц Ламме. — Готлиб, Готлиб… А работал он… На одного адвоката по имени Альбин. Кристоф Альбин.

— Работал? Как работал? — сразу насторожился генерал.

И его настороженность возросла, когда Фриц и Герхард переглянулись и Сыч кивнул своему помощнику: ну, давай, рассказывай. И тот стал говорить:

— Экселенц, это вышло случайно, мы его даже и не начали ещё спрашивать, как надо, а он покраснел, надулся и отдал Богу душу, — объяснял Ёж.

— Да, что там… Эта сволочь была на редкость хлипкой, — Сыч пренебрежительно махнул рукой.

— А ну, говорите, дураки, что вы с ним сделали… — Волков смотрит то на одного, то на другого, и решает. — Сыч, ты говори!

— Да не мы это… — Сразу начал Фриц. — Как вы и велели, я взял с собой этих дуроломов из ваших, — он явно имел в виду кого-то из солдат. — Оли Кройса и Генрика Шовеншвайна. А этот Шовеншвайн истинная и очень опасная свинья, как выяснилось… Когда этот дурак, рыночный болтун Готлиб, стал блеять что-то и путаться в рассказах, а ещё ныть, чтобы его не убивали, этот тупой Шовеншвайн и говорит: я знаю, что с этим подлецом делать, и хватает его за мизинец… И раз… Был и нету… Брызги крови, да костяшка белая торчит… Всё! Я даже и крикнуть ничего не успел, как он выхватил свой солдатский нож, и отхватил ему мизинец. И глазом никто моргнуть не успел, пальца как не было, вот какая у этого дурака, насчёт пальцев, ловкость необыкновенная. Экселенц, вы не поверите, о… — Фриц качает головой, вспоминая что-то ужасное, — нас всех окатило кровью, как будто не палец хлипкому дураку отрезали, а рубанули топором по шее борова-трехлетку. Как из ведра во все стороны плеснули! А этот недоумок ещё и орать начал. Иисус Мария! Понятое дело, палец это малость больновато. Тут иной раз просто прищемишь — так орёшь, а тут тебе его обкорнали под корень. Вот он, понятно дело, и ревёт! А на дворе что? На дворе вечер, тихо вокруг, мы в взброшенном доме, но люди-то ещё по улицам ходят, пришлось ему пасть шапкой чуть прикрыть, чтобы не визжал. А он же шевелится, сволочь, и кровищей из обрубка меня поливает…. Я думаю: не приведи Господь со стражей на обратной дороге встретиться… Но терплю, рот ему держу. Прикрыл и держу, а сам у этого дурака Шовеншвайна и спрашиваю: осёл ты Фринландский, ты что творишь? А он мне, так мол и так: говорит, мы всегда так пленных пытаем и кольца с пальцев у них так срезаем, говорит, то дело обычное. Обычное, говорит, дело! Я ему говорю, дубина, мы же не на войне, мы в городе! Понимаете, экселенц? Мы посреди города, стража на соседней улице… А он людям пальцы режет, когда их нужно было пытать тихохонько, без шума и пыли. Неспеша. Он бы и так всё выложил бы. А этот… — Ламме машет рукой. — Солдафон, одно слово. Угораздило же меня его с собой взять. А на вид такой приличный человек… Одет всегда чисто. Пьяным никогда его не видал. Жена такая приятная женщина. Чёртов мясник!

— Так ты задушил его что ли? — мрачно интересуется генерал.

— Нет, экселенц, — за Сыча отвечает Альмстад, — этот крикун с рынка, как шапку ему ото рта убрали, так он ещё подышал немного, но потом весь раздался… Лицом раздался и покраснел. Зенки выкатил на лоб, и всё… Окочурился. Сам.

— Болваны, — холодно выговаривает Волков. — Вас хоть не видели?

— Нет, нет, — и Сыч и Ёж мотают головами. — С этим всё чисто.

— Всё чисто, — передразнивает генерал. — А узнать ничего не узнали.

— Ну, только то, что его нанимал адвокатишка Альбин, и всё, потом негодяй издох. — Резюмировал Сыч. — Но мы решили, что торчать в городе нам пока не с руки, и не стали выяснять кто этот Альбин такой. И поутру, — он изображает рукой нечто очень быстрое, — уехали.

— Ну, молодцы, что сказать! — Волков зовёт Гюнтера и просит принести деньги. И когда тот приносит хозяину кошель, генерал достаёт из него три монеты, кидает их на стол перед Ежом. — Езжай в Мален, выясни что это за адвокат. — Потом барон некоторое время думает и достает ещё пару монет. — Заодно выясни про всех Маленов, что проживают в городе или имеют там дома. Все их дома перепиши.

— Всё сделаю, экселенц, — обещает Герхард Альмстад сгребая деньги на ладонь. — Сегодня поеду. Сейчас.

Когда Ёж уходит, Волков спрашивает у Сыча:

— Ну, как тут дела?

— А ничего, экселенц, нового. Всё хорошо. Мужики тихи, горюют, что урожая не будет. К отцу Семиону ходят, ходят, молятся. Ждут, когда новую церковь построят. Ни один за этот месяц бежать не пытался.

— Не бежал никто?

— Да уж самые дурные поняли, что из Фринланда их выдают и из Мелликона тоже. Так что не бегут. Да и что бежать? Обжились уже. И Ёган, не смотрите, что дурак деревенский, а своих он знает, он правильно говорит, нельзя мужику холостому быть. Как только сопляк стал на баб поглядывать, его сразу обженить надо… Сразу. И Кахельбаум всем, кто женится, свинью выдаёт, пару курей, и под дом землю выделяет… И всё, никто уже никуда не собирается.

Да, первое время много народа пыталось бежать от него, бежали семьями целыми. Но с соседями он уговорился, и если горцы, иной раз, назло Эшбахту, ещё могли как-то беглецам помочь, то уже из Фринланда всех выдавали подчистую. А ещё он, как ему советовал его старый слуга, а ныне доверенное лицо, уменьшил барщину, и стал позволять от неё откупаться. И огороды разрешил брать сколько надобно. Вот так мужик потихонечку и переставал бегать от господина.

— Ну, ладно, значит тихо всё?

— Тихо, тихо, — кивает Сыч. — Подерутся — помирятся. — И тут же он вспоминает: — Ах, чёрт! Забыл же вам сказать. Как вы и просили, к вам приезжал мой знакомец из Ланна, помните? Грандезе?

— О, — Волков поморщился. — И что же он, уехал? Не дождался?

— Уехал, экселенц. — Кивает Сыч. — Ну, а что же было делать. Ни я, никто другой не знали, сколько вы ещё в Вильбурге пробудете. Может месяц. А ему тут жить не дёшево. Он пожил тут, пожил, а вас-то нет… И отъехал к себе в Ланн. Я дал ему пять монет… Человек ездил, всё-таки, тратился. — И тут Ламме вспоминает. — Ах, да, я ещё за