Его версия дома - Хантер Грейвс

заново переживать унижение своих диагнозов. Я дал ей понять, что мы уже прошли этот этап.

— Кейт, — мой голос стал чуть твёрже, направляющим. — Давай сразу к делу. Опиши, что происходит сейчас. В эту самую минуту. Что чувствуешь? Что изменилось с последнего раза?

Я был напорист. Чётко, почти жёстко задавал вектор. Но я делал это сознательно. В её состоянии размытости и нарастающей тревоги ей нужна была не мягкость, а структура. Чёткие вопросы, на которые можно опереться.

— Я в первые почувствовала влечение.

Я замер. Такая прямая, обнажённая откровенность ударила неожиданно, выбив меня из роли бесстрастного аналитика на долю секунды.

Она смотрела на меня, ожидая реакции, а её собственный взгляд был полон смятения.

— Но он… — она поднесла палец к виску и дважды, отчётливо постучала, — …говорит, что это плохо. Что это ловушка.

Персонифицированная тревога уже выносила вердикты, строил оборонительные рубежи. Её внутренний защитник работал на износ, а значит, потребность во внешнем «спасителе» росла.

Я медленно кивнул, принимая эту информацию как важный клинический факт, а не как личное откровение.

— "Он" часто пытается защитить тебя, предупреждая об опасности, — сказал я, тщательно подбирая нейтральные, не осуждающие слова. — Особенно когда речь идёт о новых, сильных чувствах. Страх и влечение… они часто идут рука об руку. Одно кажется угрозой порядку, который выстроило другое.

Я сделал паузу, позволяя ей обдумать.

— Скажи, Кейт, это влечение… оно вызывает у тебя страх? Или, может быть, чувство вины?

Я задавал вопрос, на который уже знал ответ. Вина и страх были топливом для зависимости.

Я медленно, не нарушая её пространства, опустился на корточки прямо перед стулом. Это был выход за рамки профессиональной дистанции, сознательный и рискованный жест. Слишком личный, почти отеческий. Но именно это сейчас и требовалось — создать иллюзию близости, доверия, чтобы мои слова проникли глубже.

Теперь её испуганные, широкие глаза смотрели на меня почти на одном уровне. Она перестала ерзать, застигнутая врасплох этой внезапной близостью.

— Точно… точно не страх, — повторила она шёпотом, как будто проверяя это на ощупь. — Что-то иное. И я не понимаю, что.

— Иногда мы не можем понять чувство сразу, — сказал я тихо, голосом, который в этой близости звучал не как голос врача, а как голос союзника. — Особенно если оно новое. Оно может ощущаться как… трепет. Волнение. Как прыжок с высоты, когда в животе замирает. Страшно, но в то же время… неудержимо. — Я подбирал слова, которые описывали не просто абстрактное чувство, а то самое, что она могла испытывать к Коулу. — И голос в голове, твой «сосед», он пугается этого свободного падения. Потому что он — часть системы контроля. А новое чувство — это всегда его потеря. На время.

Я смотрел ей прямо в глаза, вкладывая в свой взгляд понимание и… разрешение. — Это не плохо, Кейт. Это значит, что ты жива. Что ты становишься сильнее, чем твои страхи. Просто сейчас тебе нужен… якорь. Что-то стабильное, за что можно держаться, пока привыкаешь к этому новому ощущению полета. Или падения.

Она медленно кивнула, не отрывая взгляда от моего лица. Её дыхание стало чуть ровнее, но пальцы всё так же цепко впивались в колени, будто она всё ещё держалась за край обрыва.

— Якорь, — повторила она тихо, и в этом слове был вопрос и слабая, робкая надежда.

— Да, — подтвердил я, оставаясь на одном уровне с ней. — Кто-то, кто поможет тебе разобраться в этих новых ощущениях. Кто не осудит и не испугается. Я сделал паузу, давая ей переварить.

— Ты сказала, что это впервые. Это очень важно, Кейт. Твоё тело, твоя психика открываются чему-то новому, прорываются через барьер страха. «Он» в твоей голове сопротивляется, потому что это неизвестная территория. Но я здесь как раз для того, чтобы помочь тебе исследовать её безопасно. Чтобы ты не делала это в одиночку.

Я видел, как в её глазах что-то сдвинулось. Смятение не ушло, но к нему добавилась капля любопытства, завороженности перед собственной смелостью. — А что… что если это действительно плохо? — спросила она, и её голос дрогнул. — Если «он» прав, и это ловушка?

— «Он» не хочет выходить из зоны комфорта, — сказал я, и мой голос стал чуть ниже, почти интимным в тишине кабинета. Я осторожно, как бы между делом, положил свою руку поверх её холодных пальцев, всё ещё вцепившихся в колени. Её кожа дрогнула под моим прикосновением, но она не отдернула руку. — Он хочет сидеть на одном месте, там, где якобы безопасно, милая. Где всё предсказуемо. Даже если это место — та же самая тёмная комната.

Я мягко сжал её пальцы, просто прикрывая их своим теплом. Жест не терапевтический. Слишком личный. Именно то, в чём нуждалась сейчас её запутавшаяся душа.

— Но ты же уже сделала первый шаг. Ты почувствовала что-то за пределами этой комнаты. И «он» кричит не потому, что ты идёшь к чему-то плохому. А потому, что ты идёшь к чему-то новому. И для него новое всегда равно опасность. Даже если это... свет.

Я посмотрел ей прямо в глаза, удерживая её взгляд, чтобы она видела не врача, а человека, который понимает. Который, может быть, сам когда-то боялся выйти из своей клетки.

— Страх — не всегда страж. Иногда он — тюремщик. А смелость — это не отсутствие страха, Кейт. Это чувство чего-то настолько важного, что ради него страху говорят: «Подвинься».

Я медленно убрал руку, оставив на её пальцах призрачное тепло и ощущение внезапной пустоты там, где только что была связь. Её глаза были прикованы ко мне, широко раскрытые, в них плавали слёзы — не от паники, а от переизбытка, от прорыва плотины, которую она сама считала нерушимой.

— А как... как узнать? — прошептала она. — Как понять, что это... то самое важное, а не ловушка?

В её голосе была мольба, детская, беспомощная надежда на то, что у меня есть ответ. А он у меня был. Ложный, отравленный, но идеально упакованный.

— Ты не поймёшь сразу, — признался я, и в моей искренности была самая опасная часть лжи. — Никто не понимает. Но есть один признак. Это чувство... оно не просто пугает. Оно и пугает, и манит одновременно. От него трудно дышать, но и не дышать им — тоже невозможно. Как будто в тебе просыпается что-то давно спящее. И это «что-то»... оно чувствует себя живым. Впервые за долгое время.

Я видел, как по её лицу пробежала волна узнавания. Да. Именно так. Это описание подходило и к влечению, и к