Бракованные - Наталия Анатольевна Доманчук

Алена виновато смотрела по сторонам и на закрывшего глаза мужа. Она поняла, что ужасно обидела его и не знала, что делать. Испугалась, паника охватила ее, заставляя растерянно хватать воздух ртом и искать поддержку, и она взяла его за руку, как за спасательный круг. Потому что сейчас ей мог помочь только он.

Дима не отбросил ее руку, а даже немного сжал, но глаз не открыл.

Автомобиль подъехал к высокому забору из красного кирпича, ворота распахнулись, и они оказались напротив огромного, добротного дома с большими окнами.

Дима открыл дверцу машины, вышел и подал Алене руку.

Она прижалась к нему:

— Прости меня, пожалуйста. Прости! — умоляюще посмотрела в глаза.

Он взял ее за руку и повел в дом. Дети радостно выбежали в коридор с криками «мама» и набросились на нее. Она их целовала, плакала. Сашка тоже разрыдался, она гладила его короткие волосы, наклонялась к близнецам и трогала их за румяные щечки.

— Мне на работу надо, — услышала Алена позади голос Димы.

А когда обернулась, он уже закрывал за собой входную дверь.

Дима зашел в офис и сел на кожаный диван.

— Она подумала, что я ее убить хочу, представляешь? – отрешенно произнес он.

Давид посмотрел на друга. Он сразу понял, о чем тот говорит, присел рядом и сказал:

— Да, Дим, представляю. Я сам тебя иногда боюсь. Ты ставишь себе какие-то цели, известные только тебе, даешь мужское слово и топчешься по всему, что стоит у тебя на пути. Ты как бульдозер проходишься по любимым людям, надеясь, что они выживут, а если не выживут, ты переживешь. Ты сильный. Ты же мужик!

— Я упал перед ней на колени, я просил прощения, я сказал, что люблю ее! И после всего этого она подумала, что я могу ее убить? Беременную?

— Дима, а теперь послушай меня. Ты десять лет делал ей больно и физически, и морально. Каждый день! Испытывал ее, проверял, ставил на место, заставлял подчиняться, бросал в лицо ультиматумы: «Или так, или пошла на хер!» Десять лет, Дима! А потом ты один раз пришел и сказал люблю, и она должна этому сразу поверить? Как этому можно поверить после всего, что ты сделал?

— Ты тоже думаешь, что я способен на убийство? Любимой женщины?

— Нет. Я знаю тебя с пеленок. Но ты никогда не предавал меня, ты никогда не делал мне больно, ты… ты… ты мой самый близкий человек на свете. И я тебя безгранично люблю. Но Алену я понимаю. И не осуждаю.

— Да и я не осуждаю. Просто обидно.

Давид продолжил:

— Главное, что она уже рядом и с ней все хорошо.

Дима кивнул, откинулся на спинку дивана и закрыл глаза.

—  У них с Сашкой какая-то необъяснимая связь. Как они чувствуют друг друга! Я даже ему иногда завидую.

— И у тебя с ним необъяснимая связь. Ты замечал, как он запускает руку в волосы и взъерошивает их, в точности, как ты?

Дима открыл глаза, улыбнулся, кивнул и вдруг тяжело выдохнул, расстегивая ворот рубашки. Давид напрягся:

— Что болит?

— Жжёт. В груди.

Давид бросился к телефону, дрожащими руками набрал их семейного доктора, и через полчаса Диму уже осматривал седой врач Виталий Степанович. Он сделал кардиограмму и, вздыхая, рассматривал ее. В это время зазвонил телефон, и Давид поднял трубку:

— Да, Ален, привет, очень рад тебя слышать.

Дима замахал рукой и приложил палец к губам, чтобы он ничего ей не говорил.

— Да, он со мной в офисе, сейчас пару срочных дел решим, и он поедет домой. Все хорошо, не переживай. Скоро будет. Да, хорошо, спасибо, обязательно зайду повидаться. Обещаю! Завтра буду!

— Спасибо, — еле слышно поблагодарил друга Дима.

Давид махнул рукой, что ерунда, не стоит благодарности, и подошел к доктору:

— Виталий Степанович, как там у нас дела?

— Плохо, Давид Валентинович, плохо. Вы, Дмитрий Аристархович, себя совсем не бережете? — спросил он, обращаясь к Диме.

— Инфаркт? – угрюмо спросил тот.

— Слава Богу нет, но очень близко. Вы собираетесь помирать, да?

Дима ухмыльнулся:

— Не дождетесь. Мне еще кучу малых детей на ноги поднимать.

— Вот и отлично. Тогда давайте будем меня слушаться, хорошо?

Дима пришел домой через пару часов. Алена вся извелась, пока ждала его: она бросилась к нему навстречу, разрыдалась, повисла на нем, зарылась головой в грудь и твердила: «Прости, пожалуйста, прости меня!»

Он взял ее на руки и отнес в кабинет. Усадил на стул, сам встал перед ней на колени:

— Я. Тебя. Очень. Люблю. Ты моя единственная, самая большая любовь на свете. Я за тебя отдам все, что у меня есть. Я больше никогда тебя не обижу. Даю свое мужское слово. Все будет так, как хочешь ты. Потому что без тебя я не человек. Ты можешь сейчас плести из меня веревки, унижать, обижать и ставить на место. Делай со мной, что пожелаешь. Я все вытерплю. Я все вынесу. Договорились?

Она молчала, только испуганно хлопала глазами.

— Договорились? — повторил он вопрос и с нежностью посмотрел не нее.

— Я не хочу тебя обижать или унижать.

— На этом спасибо. Но если вдруг случится, то я все вынесу. Потому что моя любовь к тебе безгранична.

Алена застыла от такого признания, а Дима крепко обнял ее колени и зарылся в них носом:

— Просто знай, что если вдруг тебя не станет, то я уйду за тобой в этот же день. Потому что без тебя мне этот мир не нужен.

— Я никогда тебя не предам, — шепнула она ему, и он знал, что так и будет.

После признания ему стало легко на душе. Не зря говорят: «Как камень с души снял». Именно так он и чувствовал себя сейчас, как будто все свои сорок лет он собирал камни и складывал их в своем сердце: зажимал его самоцветами обиды и боли, булыжниками досады, огорчения и злобы, гранитом печали, нефритом насилия и унижения, сдавливал валунами предательства и измен, и каждый день таскался с этим грузом, стараясь делать «лицо» и вид, что у него все хорошо, что с ним все в порядке. Он шел гордо, не прогибаясь и не сутулясь от груза, а тяжелые камни все собирались и собирались, пока не стали больше