Иуда - Ульяна Соболева

прокусил щеку, чтобы не рычать, не реветь в голос от отчаяния и неверия. Чтоб не орать «нет», разрывая горло. Этого ведь не может быть. Она такая красивая, юная, талантливая. Она сама жизнь? О какой смерти мы тут говорим! Она не может умереть… не она и не ребенок. Что значит не успеем? Что значит это конец?

Принес ее к окну, а она голову мне на плечо положила и водит пальчиком по моей щеке. Мы молчим. Долго молчим, потому что говорить не хочется, да и не нужно. Я ее держу, а она меня за шею обняла и прижалась ко мне.

— Мне сон приснился… моя сестра села рядом со мной на постель и сказала, что, если на Новый Год выпадет снег, мы с малышом не умрем. Значит, еще не пришло мое время и ребенок выживет. Он ведь выпадет, правда? Снег? Выпадет, Дима?

Я посмотрел на лужи, на грязь и слякоть. Какой снег?… Его до середины января нет в прогнозе. Не зима, а болото. Но я повернулся к ней и, отвернув от окна, прижался губами к ее лбу, не сдержав стон. Маленькая моя…сердце сжимается. Конечно ей страшно и мне до боли, до судорог страшно. И за нее и за ребенка страшно и как правильно поступить я тоже не знаю. Потому что не видел смерти никогда и видеть не хочу. Потому что я за нее бороться буду за девочку мою.

— Конечно, выпадет, психолог. Обязательно будет снег. Ты мне веришь?

Склеры невыносимо обожгло солью, но я проглотил огненный комок и посмотрел ей в глаза. На худеньком личике они казались такими большими. Такими светлыми. ЕЕ вера в меня вот что давало мне силы жить дальше, вот что делало меня настолько мощным. Никто и никогда в меня не верил. Кем я был для всех? Проституткой, подстилкой? Ходячим вибратором. Кто смотрел на меня как на человека? Только она посмотрела…и я за отражение в ее глазах сдохнуть готов.

— Верю… Я тебе верю.

Он выпадет. Этот проклятый снег обязательно выпадет. И сам себя ненавижу за эту ложь. Не выпадет! Не бывает чудес! Всю неделю плюс пять будет!

Когда от нее вышел передо мной завотделением выросла. Ольга Ивановна. К себе позвала. Я знал о чем она будет говорить.

— Вы должны понимать, что на кону сейчас жизнь пациентки и аборт — это самое верное решение. Он разгрузит организм и сердце получит передышку. С ее проблемой вообще беременеть было нельзя.

— Я понимаю. Но…она не хочет. И я не могу ее заставить.

А самого корежит всего, говорить не могу, голос срывается и кажется, что кожа лоскутами слазит с изнанки. Я сейчас просто не сломаюсь, на колени рухну и буду рыдать. От безысходности, от необратимости, от какого-то жестокого понимания, что я ничего не контролирую и решать тоже не могу.

— А надо бы смочь. Потому что счет не дни, а на часы. Ее анемия не позволяет нам оперировать. Мы словно ходим по кругу. Беременность ухудшает ситуацию.

— Что я ей скажу? Убей нашего ребенка?

— Спаси свою жизнь!

— Она не видит своей жизни без этого ребенка. Отнимем его и она…она не сможет дальше жить. Понимаете? Этот ребенок и есть ее надежда! Он не дает ей сдаться! Она борется ради него.

Если бы я мог и знал, что она меня услышит, а прийти и снова потребовать избавиться от малыша я не мог. У меня бы язык не повернулся. Я бы просто не произнес эти слова вслух. Черт, да я бы лучше откусил этот сраный язык на хрен.

— Эта неравная борьба. И я ничего обещать не могу. Только выжидать. Будьте готовы ко всему!

* * *

Я шел по улице, наступая на лужи, и ревел. Не мог сдержаться. И пусть кто угодно сотрясает воздух, что мужчины не плачут. Хорошо. Значит, я не мужчина. Потому что меня разрывало на части такой адской болью, что казалось, я ее просто не выдержу. Иду мимо витрин магазинов и не знаю, куда иду и какой в этом смысл… Остановился напротив книжной лавки, закурил, глядя на витрины и на свое отражение. Плачущий клоун, Казанова, потерпевший полное фиаско, неудачник. Я никогда не верил в счастье… а когда поверил, оно начало просачиваться сквозь мои пальцы. И будто не было его счастья этого. Сколько я его чувствовал? Минуты, часы? Несколько дней за всю свою жизнь.

Затуманенный взгляд просочился сквозь стекло. На полках сказки стоят, гирлянды развешаны, елка мерцает. Кто-то еще верит в чудо… а мое умирает там в больнице, и я ни черта не могу сделать. Взгляд зацепился за книгу с обложкой с деревом, на котором висит один единственный лист. Автор О’Генри… И я когда-то этот рассказ читал…

Словно ударом под дых…Я выкинул сигарету и схватил свой сотовый, лихорадочно набирая номер Осы.

— Мне нужно продать мой сотовый. Знаешь кого-то, кто купит?

— Ты чего?

— Мне очень надо!

— Зачем?

— Потом скажу. Так знаешь?

— Я куплю.

— Отлично. Когда?

— А когда надо? Могу после Нового года.

— Нет! Мне надо вчера!

— Понял. Деньги кину на карту. Сотовый отдашь после праздников.

— Спасибо, брат.

Отключился и набрал бывшего однокурсника.

— Ты как-то хотел мою тетрадь со стихами купить и ноты. В силе еще?

— Ты ж не хотел продавать.

— Обстоятельства изменились.

— Дам не больше сотни баксов.

— Давай. Где встречаемся?

Отключился, снимая на ходу в банкомате деньги, которые перевел Осадчий. Снова набрал номер одного из клиентов деда, когда-то вместе за одним столом сидели водочку пили. Он был владельцем магазина электротехники.

— Максим Петрович, добрый вечер, это Смирнов. Да все нормально. Мне у вас надо кое-что купить… очень надо. Надеюсь, вы мне поможете…

Когда я сказал ему, что мне нужно, он присвистнул.

— Ого! Зачем тебе столько?

— Надо. Очень надо. Найдете?

— Найду. На складе проверю и по своим точкам. На когда надо?

— Прям сейчас надо.

— Ну сейчас не обещаю, а завтра привезу. Ты где обитаешь?

— Черт…пока нигде. Завтра съезжаю.

— Значит со склада заберешь. Адрес скину.

Я отключился и прыгнул в автобус, глядя на лужи на асфальте.

«Обязательно выпадет снег. Ты мне веришь, маленькая? Он выпадет! Будь он проклят! Но он выпадет! Чертов снег!».

— Эй! Ты!

Как уже привычно, когда возле меня тормозит тачка с тонированными стеклами и какие-то чуваки хватают за руки, чтобы засунуть поглубже в машину. И я знаю зачем и знаю к кому. Только хер там. Я уже ничего не боюсь.