Путь Инквизитора. Том третий. Божьим промыслом - Борис Вячеславович Конофальский

поэтому поднял руку и почти дружески помахал ему: да, ты поедешь к себе, а я к себе, в свой прекрасный шатёр, где я буду скоро ужинать. И Мориц Ригсфельде увидел его жест. Увидел! Он тут же развернул коня, чересчур сильно дёрнув поводья, и поскакал с поля, явно рассерженный. Теперь сомнений у барона не осталось: это была его очередная, настоящая победа. Он даже улыбнулся.

— Карл, — начал потом генерал, встрепенувшись от приятного забытья. — Срочно отправьте сотню людей, что прислал вам Рене, обратно, там ещё бьют пушки, а Нейман путь бегом бежит к Циммеру, у того возле забора и вовсе всё непросто.

— Я распоряжусь, — отвечал барону его товарищ.

⠀⠀

⠀⠀

Глава 22

⠀⠀

Пушки смолкли, даже те, что били на севере по палисадам и солдатам Рене. И дым рассеивался. И барон почувствовал облегчение; он медленно слез с лошади, кинул повод Хенрику, а сам, прихрамывая, пошёл к себе в шатёр, ничего никому не сказав: и самим должно быть ясно. Зашёл и, как был, в доспехе, уселся в кресло. Раньше, давным-давно, он ликовал бы и бежал с прочими солдатами грабить обоз врага или, в отсутствие такового, хотя бы выпить вина, теперь же ему ничего не хотелось, пока — даже есть.

А напряжение, что выматывало его с рассвета и отступило только что, оставило после себя не радость, а всего лишь усталость.

— Изволит ли господин гретого вина? — произнёс совсем рядом с ним Гюнтер, он держал на подносе стакан с вином.

Дурак. Слуга всегда подавал его излишне горячим, а вино не должно быть таким, вот и сейчас, взяв стакан, барон даже не сделал глотка. Боялся обжечься. Надо было сказать об этом Гюнтеру, но у него не было сил, он просто сидел с горячим стаканом в руке. Сидел до тех пор, пока не пришёл майор Дорфус и просил принять его.

Волков совсем позабыл про этого толкового офицера, он даже и не знал, где он был во время сражения. Но, судя по его виду, был он в самом горячем месте: на кирасе две глубокие царапины, свежие, белые на сером железе; рука, правая кисть, замотана окровавленной тряпкой. На шлеме, который майор держит под мышкой, характерный след от попадания арбалетного болта.

— Не нужен ли вам лекарь? — интересуется генерал, оглядывая офицера с головы до ног.

— Может, и нужен, да где же его взять? Разве что за рекой, но туда мне пока плыть недосуг, — отвечает Дорфус.

— Садитесь, выпейте вина, покажите рану, я в ранах тоже знаю толк, повидал их немало, — предлагает Волков.

— Я бы с удовольствием, господин генерал, но положение наше не таково, чтобы спокойно распивать вина.

Генерал смотрит на него молча и, в общем-то, не очень доволен этим разговором; он едва отошёл от схватки, едва начал приходить в себя, ещё дух не перевёл, как приходит этот назойливый майор и начинает снова говорить о тревожном. А Дорфус, не замечая в лице генерала недовольства, продолжает как ни в чём не бывало:

— Надобно нам будет найти и схватить человека из еретиков, лучше офицера, который бы знал, как дела в их войске. Много ли потерь и что ван дер Пильс думает делать дальше.

Волков, всё ещё недовольный тем, что его сразу вынуждают заняться делами, даже не дав передохнуть, отпивает уже остывающего вина и невесело отвечает ему:

— Так нынче ночью устройте вылазку.

— Я же с тем и пришёл к вам, думаю, пятьсот талеров для ста охотников и смелого офицера будет довольно.

— Я выделю вам на это денег, а офицера… попробуйте поговорить с ротмистром Нейманом, он из рот Лаубе и показал себя сегодня весьма неплохо, — рекомендовал генерал. Он и сам хотел проверить Неймана в новом деле и, если у того всё выйдет, то и назначить ротмистра на должность капитана вместо выбывшего по ранению Лаубе.

— Пойду поговорю с ним, — сказал Дорфус и откланялся после того, как генерал выдал ему денег из своих собственных.

Но ни отдохнуть, ни спокойно поесть барону не дали. Офицеры пошли к нему с докладами один за другим, и доклады те были всякий хуже предыдущего.

Пришёл Максимилиан и спросил, как ему быть, так как к лодкам приходят раненые и просят их везти на тот берег, а приказа возить не было, да и не знает он, кого можно везти, а кого нет. И ещё сказал, что у него больше нет денег, чтобы платить мужикам за то, что берут раненых на постой, и на плату лекаря тоже нет. Волков, не задумываясь, выдал прапорщику двести талеров.

— Начинайте возить людей, вот вам серебро. Только, прошу вас, экономьте, денег у меня осталось не так уж и много.

После, не успел он снять доспехи и сесть за стол, как приковылял раскрасневшийся от холода, и чёрный от пороховой копоти майор Пруфф и начал тоном таким, словно предъявлял генералу претензию:

— Довожу до вашего сведения, что одна из кулеврин от излишне бойкой пальбы так раскалилась, что треснула и к стрельбе более не способна. А у полукартауны вашей скоро прогорит запальное отверстие, она и двух десятков выстрелов не сделает, это оттого, что слишком у неё мягкая бронза. Надобно её к мастеру на ремонт. Картечи больше нет никакой, остались одни ядра, и пороха осталось мало. Едва ли четыре полных бочонка будет, — генерал выслушал его молча, и Пруфф выдал ему резюме: — Второго такого натиска, как был нынче, мы и близко не отстоим.

— Вижу, что дела наши с пушками не очень хороши. Я буду иметь это в виду, — обещал барон, прежде чем артиллерист, с видом, как всегда, недовольным, удалился.

Не успел он отобедать, как к нему явились Рене и Роха, они тоже были не с радостными вестями; и тот и другой жаловались, что потери в их рядах велики, особенно было горько слышать Роху, который доложил, что больше пяти десятков его отличных стрелков побиты или ранены, что семнадцать мушкетов к стрельбе более не пригодны. Завершил он рассказ тем, что и пороха у него осталось немного. Рене тоже жаловался на потери, хотя до такого накала, как у Брюнхвальда, дело у него и не доходило.

Осталось барону выслушать только самого Карла, тот как раз собирал по ротам сведения о потерях. В общем, никакой радости от победы у него не появилось.

«Победа-то пиррова! Хорошо, что они не слышали доклада Пруффа о пушках и порохе».