Не здесь и не сейчас - Андрей Волковский
Там только Арнет. Ведь так?
— Вы там? — почти жалобно спросил баронет.
Карн выдохнул с облегчением и проворчал:
— Тут я, тут. Не бойся.
Из темноты так никто и не выскочил.
Следующая развилка была точно такой же, как первая: левый коридор настораживающий, правый — никакой.
Сначала пошли направо. И снова минута за минутой ничего не происходило. Минуты складывались в четверти часа, в получасы и, возможно, в часы — Карн потерял счёт времени.
— Сдаётся мне: мы опять по кругу ходим, — мрачно подытожил мастер очередную милю бессмысленной ходьбы. — Идём назад.
В этот раз идти в левый коридор хотелось ещё меньше, чем в прошлый. Страх липкой паутиной обволок Карна, связал по рукам и ногам. Осел в груди ледяной тяжестью. Прошёлся холодными иголками вдоль позвоночника.
Шептал не на ухо — в саму голову:
— Не надо. Пропадёшь. Уходи. Сгинешь без следа. Как Ниман сгинул. Умрёшь.
Про Нимана страх напомнил зря. Карн стиснул трость, саданул другой рукой по стене и рявкнул:
— Иди давай!
И пошёл.
Баронет, наверное, решил, что мастер ему велел двигаться. Но Карн, признаться, думать забыл об Арнете. Сейчас были только он, слепой мастер, и этот проклятый коридор.
Ну что там может быть? Смерть? Так Карн и так не живёт — прозябает. Сколько лет он не отваживался выйти на улицу? Сколько лет прятался в уютном безысходном плену дома?
Нет уж, вышел — иди до конца!
Карн зарычал и пошёл, продираясь сквозь густой мрак.
Когда заслышал песню, решил, что это Лабиринт сводит его с ума. Но нет. Пел Арнет. Слегка заикался, но пел старую-старую песню о том, как мужик побеждал смертный Страх, Горе и Лихо по пути домой, к жене и детям.
Ишь ты, у самого-то Арнета хорошо если возлюбленная есть, куда уж там жена. И дети.
Карн откашлялся и подхватил. И страх отступил. Не сразу, но отступил.
Третья развилка ничем не отличалась от двух первых. Налево жуть жуткая. Направо — просто коридор.
— Надо идти налево, — хрипло сказал Карн.
Сделал шаг в ту сторону, и замер. Всё внутри кричало: “Нельзя туда идти!”
Враз сделались непослушными руки и ноги. Из осалбевших пальцев выпала трость. Онемели губы, язык словно раздулся и не желал шевелиться внутри пересохшего рта.
Карн отчётливо осознал: зайти в этот коридор — это смерть. И не будет больше ничего: ни привычных подъёмов в шесть утра, ни надоедливых клиентов, ни Матильдиной стряпни. Ни сожалений о прошлом, ни постылого настоящего, ни будущего — вообще никакого.
Сознание поплыло: воспоминания о детстве и мысли о Матильде и Орене подёрнулись пеленой. Можно ведь и не выбирать коридор, а просто остаться стоять тут. Навсегда.
— Я не могу, — прошептал где-то рядом Арнет. — Прости, мама...
Карн, уже плохо соображая, протянул руку на голос и ухватил баронета за руку.
— Ты пойдёшь, дурачина! Ниман не спас — ты спасёшь!
И поволок Арнета вперёд.
Кажется, баронет кричал, что умирает. Возможно, Карн кричал тоже — во всяком случае горло потом болело как сорванное.
В памяти не отпечатался последний коридор Лабиринта. Это и к лучшему — иначе вместо редких цветных снов Карна посещали бы чудовищные кошмары.
Внезапно в воздухе разлился аромат цветущих яблонь, нежный, пьянящий. Карн не выдержал и засмеялся: дошли!
Вот сейчас он сорвёт этот плод и снова увидит. Увидит это древо, баронета, чёртов Лабиринт. А потом выйдет на улицу и во все глаза будет таращиться на небо и дома, на прохожих и повозки, на кусты и заборы. Снова увидит белые облака, зеленоватую гладь реки, пёстрые цветы на обочинах. Увидит Матильду и Орена. Узнает, жёлтое ли то пушистое полотенце в его ванной.
— Мастер... — напряжённый голос Арнета не сулил ничего хорошего, — тут только один плод. Всего один.
Карн судорожно вздохнул. Словно силился выплыть со дна, но так и не сумел, и теперь только и осталось, что вдыхать ледяную вязкую жижу.
Сейчас баронет развернётся и убежит. И никто его не осудит: ему нужно мать спасти, а мастер всё равно слепой. Хорошо бы не убил, чтоб избежать пересудов. Карну стало не по себе, и он пожалел, что потерял трость. Попятился, но поздно: баронет уже стоит рядом. Сейчас ударит холодным лезвием в бок — и всё.
В грудь ткнулось что-то твердое и округлое.
— Возьмите, мастер, — чужим безжизненным голосом сказал Арнет. — Я без вас сюда бы не дошёл. Если бы не вы, то я бы умер, и мама всё равно... Возьмите, так будет справедливо.
Карн положил руку на заветный плод, и баронет отдёрнул руку, словно боясь передумать. Не надо было смотреть ему в лицо, чтобы знать, как исказились черты, как судорожной гримасой пропечатались на нём горе, решимость и страдание. Любой ценой баронет хотел поступить правильно, ведь честь и справедливость не пустой звук, когда тебе шестнадцать.
Карн огладил приятную поверхность плода: нежную и тонкую, как цветочный лепесток. Наощупь плод напоминал крупное яблоко в абрикосовой шкурке. Карн поднёс его к носу: пахнет кипенно белым яблоневым цветом, золотистым мёдом и немного румяным праздничным пирогом.
Мастер протянул руку и сказал:
— Возьми. Вылечи мать.
— А вы? — спросил-выдохнул Арнет, не веря своему счастью.
— А я, — иронично усмехнулся Карн, — в другой раз возьму.
Потом была обратная дорога через замерший Лабиринт: не трещали Птицы, не висел мост над Бездной, молчали ловушки Плиточек и Огненного коридора, выпрямились Голодные Стены.
А снаружи их ждали. Вернее, ждали его, Карна. Матильда плакала и обнимала Карна. Орен готовился к штурму Лабиринта, чтобы спасать непутёвого мастера: и чего ему, интересно, Матильда наговорила? Орен, конечно, не плакал и обниматься не полез, но Карн слышал, как в голосе приятеля дрожат радость, облегчение и счастье: не чаял уже увидеть мастера ни живым, ни мёртвым. Ведь здесь, за стенами Лабиринта, прошло почти три дня.
Арнет, не прощаясь, помчался в сторону семейного особняка, и Карн велел Орену присмотреть, чтобы парня доставили домой как можно быстрее.
Кругом толпились любопытные. Близко не подходили, но наверняка смотрели во все глаза. Карн слышал, как люди шепчутся, как шуршит одежда и переступают ботинки, сапоги и туфли по каменной мостовой. Чувствовал их восторг при виде волшебного плода у Арнета в руках, их ужас при виде его лица, их любопытство и
