Светочи Тьмы - Татьяна Владимировна Корсакова

Она работала в Горисветово вожатой. Так она сказала, когда корвалол подействовал. А мужчина тоже был из лагеря. Это уже потом выяснилось, что он девочку реанимировал. Не слишком умело, сломал три ребра, но он же не медик, ему простительно. Правда? – Верочка искоса посмотрела на Самохина, тот кивнул в ответ.

– Думаю, не медику простительно. Главное, что реанимировал.

– Вот и мы все так решили. – Верочка тоже кивнула. – А потом набежали остальные, уже когда детей отправили в реанимацию. К мальчику – родители. Родители, я вам скажу, были в шоке. Маму мне тоже пришлось отпаивать корвалолом. Она все время плакала и рвалась к сыну. Отец был поспокойнее, я видела, как он о чем-то разговаривал сначала с профессором, потом с директором лагеря. Разговор был на повышенных тонах, но не так чтобы прямо скандал-скандал. Интеллигентные люди. – Верочка покачала головой не то сочувственно, не то осуждающе. – Не умеют отстаивать свои права. Если бы с моим ребенком так, я бы там всех порвала! – Она воинственно вздернула подбородок. – Вот бабка девочки тоже была из таких… боевых. Построила тут всю больницу. Ее, например, даже в реанимационную палату пустили. Потому что знала, что сказать и чем пригрозить. И директора сразу за грудки взяла. Сама, помню, невысокая, сухонькая, а он, детинушка высоченный, даже рыпнуться не смел: стоял и слушал, что она ему в ухо шипела, и только кивал, как болванчик.

– А спаситель что? Как он себя вел? – спросил Самохин.

– А спаситель девочку привез, удостоверился, что с ней все будет хорошо, и ушел.

– Сразу же?

– Нет, сначала во дворе покурил. Я видела, потому что сама как раз выбежала на перекур, и он у меня сигарету стрельнул. Сказал, что свои промочил.

– Как он выглядел? – Самохину и самому вдруг захотелось стрельнуть у Верочки сигаретку. Вот хоть бы и эту тоненькую дамскую. Но устоял!

– Как все в тот день – потрясенно. Мне его даже жалко стало. Он такой был… – Верочка задумалась, – растрепанный, что ли. Руки трясутся, а одежда вся мокрая и грязная. Он хотел вытереть очки краем своей ветровки, а сделал только хуже, размазал грязь по стеклам. Знаете, мне его так стало жалко, что я ему принесла спирту. У нас тогда с этим было проще, это сейчас отчетность. – Она виновато улыбнулась, словно бы Самохин мог наказать ее за неправомочное расходование медицинских средств.

– Понимаю вас, Верочка, – сказал он мягко. – Богоугодное дело сделали.

– А он отказался. Представляете?! Сказал, что ему нужны трезвые мозги. Я спросила, зачем. Ведь все самое страшное уже позади, девочка спасена! А он только пожал плечами в ответ и так на меня посмотрел, что аж мороз по коже. – Верочка и сейчас поежилась, глубоко затянулась и замолчала, давая понять, что рассказала все, что знала.

Самохин сердечно ее поблагодарил, попросил телефончик. На всякий случай, вдруг следствию потребуется еще какая-нибудь информация, ну и вообще. Верочка телефончик дала, улыбнулась понимающе, и Самохин дал себе обещание, что, когда закончится этот горисветовский дурдом, непременно ей позвонит, пригласит в какой-нибудь ресторан. А пока что-то такое она ему сказала… что-то важное, но ускользнувшее из поля его внимания. Надо будет подумать, постараться вспомнить, что его зацепило в ее рассказе. Но сейчас самое время забрать документы на Артёма Морозова и навестить его профессора.

С профессором разговор тоже получился весьма плодотворный. Профессор оказался дядькой умным, бодрым и весьма здравомыслящим. Он многое рассказал Самохину про Артёма Морозова, про еще одну грань его многогранной личности.

Скрипач! Кто бы мог подумать, что когда-то вот этот патлатый и неформальный тип был одареннейшим скрипачом, самородком, каких один на миллионы! Кто бы мог подумать, что Мирослава Мирохина, стервозина и карьеристка, когда-то тоже была самородком, только не в мире музыки, а в мире кистей и красок! И куда что подевалось?! Дети, которые жизни своей не мыслили без искусства, в одночасье потеряли все: и талант, и надежды на будущее.

– И что, Исаак Моисеевич, никак нельзя было ему вернуться к занятиям скрипкой? – спросил Самохин, уже заранее зная ответ.

– С такими травмами… – Профессор покачал головой. – Увы… В нашем деле мало одного только таланта, нужна еще и техника, а техника – это отчасти и анатомия, и мелкая моторика. Понимаете?

Самохин кивнул. Анатомия и мелкая моторика… Моторика может и мелкая, но достаточная, чтобы сломать парню если не жизнь, то карьеру.

– А с девочкой что? – спросил он. – Почему она перестала рисовать? Тоже мелкая моторика?

– Писать, – поправил его профессор. – Художники пишут, а не рисуют. – Он грустно улыбнулся. – Нет, там что-то другое.

– Не анатомия, а психология?

– Да. Какой-то психологический блок, если я правильно понимаю.

– А можно у вас спросить еще про одного ученика?

– Конечно, если я его помню.

– Алексей Бойко. Вы должны были о нем слышать. Мальчик попал в больницу почти одновременно с Артёмом и Мирославой, упал с лестницы в Свечной башне.

– Леша. – Исаак Моисеевич кивнул. – Я не был знаком с ним лично, но видел частенько. Они дружили.

– Кто?

– Вот эта троица: Артем, Мирослава и Леша. Они были не разлей вода тем летом. Знаете, я не сразу понял специфику этого лагеря. Тогда мне думалось, что все дети, в нем обучающиеся, наделены какими-то талантами.

– А это не так?

– Совсем не так. – Профессор покачал головой. – Думаю, тогдашний лагерь, впрочем, как и нынешняя школа, это в большей степени коммерческий проект. Не так уж и много там было по-настоящему талантливых детей. Всякие там были.

– Можете привести пример?

– Пример? – Исаак Моисеевич задумался. – Не сочтите меня старым сплетником, но Славик Горисветов, сын Всеволода Мстиславовича, никогда не блистал никакими талантами. Обычный мажор, как сейчас принято говорить. Если его пребывание в лагере можно было оправдать родственными связями, то пребывание некоторых его дружком оправдывает лишь полезность и влиятельность их родителей. Ничто не ново под луной… Нет, я не берусь судить! Боже упаси! Плохо другое, когда вот такие ребята мешают заниматься и развиваться настоящим гениям.

– Они мешали? – спросил Самохин, делая еще одну мысленную зарубку.

– Сам я ничего подобного не замечал, но Амалия… – профессор запнулся, помрачнел лицом, а потом снова заговорил: – Амалия Ивановна была учительницей Мирославы. Ее больше нет с нами…

То, как он это сказал, наводило на мысли, что Амалия Ивановна была ему дорога не только как коллега. Самохин вздохнул понимающе и сочувственно.

– Амалия Ивановна несколько раз замечала признаки… Как это нынче принято говорить? Признаки буллинга.

– Кого травили? – спросил Самохин, подаваясь вперед. – Артёма?

– Насколько мне было известно, нет. По крайней мере, я не