Кавказский отчим. Девочка монстра - Ульяна Соболева

людях. Обычная рутина. И тут он говорит:

— Кстати, Малика искала твой номер. Просила передать, чтобы ты ей позвонил.

Сердце сжимается от неожиданности. Малика. Жена, которая даже не приехала на суд.

— Нахрена ей мой номер?

— Не знаю. Сказала, что срочно нужно поговорить.

— Передай, что мне не до неё.

— Уже передал. Она настаивала. Говорит, что касается дочерей.

Амина и Ясмина. Мои девочки, которым сейчас восемь и десять лет. Единственное светлое, что связывает меня с Маликой.

— Дай её номер.

Записываю и через час набираю. Гудки длинные, бесконечные. Наконец, трубку берут.

— Алло?

Голос знакомый до боли. Мягкий, женский. Я когда-то любил этот голос.

— Это я.

Молчание. Потом тихий вздох:

— Камран…

— Батраз сказал, ты искала меня. Что случилось с девочками?

— Ничего не случилось. Они здоровы. Просто… я хотела поговорить.

— О чём?

— О нас.

Смеюсь зло:

— Какие "нас", Малика? Ты же даже на суд не пришла.

— Я не могла. Понимаешь, семья не позволила…

— Твоя семья или твоя трусость?

— Камран, не надо так.

— Тогда говори по делу. У меня пятнадцать минут, и они платные.

Она молчит. Потом говорит быстро, словно боится, что не успеет:

— Я хочу увидеться. Приеду на свидание. Нам нужно поговорить.

— О чём говорить?

— О будущем. О дочерях. О… нас.

— Малика, какого хрена? Какое будущее? Я получил двадцать лет. Какие "нас"?

— Я буду ждать тебя.

Эти слова ударяют как пощечина. Она будет ждать. Женщина, которая не пришла на суд, теперь клянется в верности.

— Не надо, — говорю холодно. — Я подам на развод.

Тишина в трубке такая, что слышно её дыхание. Частое, прерывистое.

— Что?

— Ты слышала. Развод. Свободна. Можешь выходить замуж хоть завтра.

— Но у нас дочери!

— И что? С дочерьми я не развожусь. Они мои, и я буду их содержать. На счетах девочек достаточно денег на безбедное существование до совершеннолетия. Ты просто будешь их растить.

— Камран, ты не понимаешь…

— Я всё понимаю, Малика. Ты испугалась, когда меня посадили. Это нормально. Не все женщины готовы ждать зека. Поэтому я отпускаю тебя. Официально.

— Но я хочу ждать! — кричит она в трубку. — Я передумала! Я поняла, что ты мне нужен!

— Нет. Ты поняла, что остаёшься без денег. Это разные вещи.

— Неправда! Я люблю тебя!

— Любила бы — пришла на суд. Любила бы — написала хоть одно письмо за четыре месяца.

— Я не знала, что писать…

— А Арина знает. Она пишет каждую неделю.

Произношу её имя и чувствую, как что-то сжимается в груди. Боль, злость, тоска — всё вперемешку.

Малика замолкает. Потом голос становится злым:

— Так вот в чём дело! Это из-за этой предательницы!

— При чём здесь Арина?

— При том, что она тебя сдала! А ты всё ещё думаешь о ней!

— Я не думаю о ней.

— Врёшь! Если бы не думал, не сравнивал бы мои письма с её письмами!

— У тебя не было писем, Малика. Ни одного.

— Потому что боялась! Боялась, что ты меня прогонишь!

— Угадала. Прогоняю. Мы разводимся. Официально. Бумаги подпишешь через адвоката.

— Камран, подожди…

— Всё. Прощай.

— Это всё из-за неё! Из-за этой двадцатилетней шлюхи!

Кровь вскипает моментально. Руки сжимают трубку так сильно, что пластик трещит.

— Закрой свою пасть, — говорю тихо, опасно. — И никогда больше так о ней не говори.

— Почему? Она же тебя предала!

— Может, и предала. Но она пишет. Каждую неделю. А ты — нет. И это говорит о многом.

— Я приеду на свидание! Поговорим при встрече!

— Не приезжай. Я откажусь от свидания.

— Камран!

Отключаю звонок. Стою с трубкой в руке и дышу тяжело, как после драки.

Малика.

Жена, которая бросила меня при первой же опасности.

Теперь вдруг решила вернуться.

Но я ей больше не нужен. Не как мужчина. Нужен её статус и деньги.

Охранник подходит:

— Всё, Байрамов. Время вышло.

Киваю и возвращаюсь в камеру. Петрович смотрит вопросительно:

— Звонил?

— Угу.

— Кому?

— Жене. Теперь уже бывшей.

— Разводишься?

— Да.

— Из-за той девчонки, что пишет?

— Нет. Из-за того, что Малика оказалась трусихой.

Ложусь на нары и закрываю глаза. Разговор с Маликой выбил из колеи. Не потому что жалко её или жалко отношений.

А потому что она назвала Арину предательницей.

И я не смог промолчать.

Защитил её. Женщину, которую подозреваю в том же самом.

Что за хрень со мной творится?

Петрович закуривает:

— Знаешь, Камран, у тебя проблема.

— Какая?

— Ты не можешь решить, кого больше ненавидишь — ту, что бросила тебя. Или ту, что якобы предала.

— И?

— И в итоге ненавидишь себя. За то, что не можешь никого из них забыть.

— Спасибо за психоанализ, доктор Фрейд.

— Да не за что. Просто наблюдаю.

Закрываю глаза и пытаюсь заснуть. Но в голове крутятся слова Малики:

"Это из-за этой предательницы!"

Почему меня так разозлило это слово?

Почему я не смог послушать, как она оскорбляет Арину?

Если я действительно думаю, что Арина меня сдала, то должен был согласиться с Маликой.

Но не согласился.

Защитил.

Значит, где-то глубоко внутри… я ей всё-таки верю?

Мысль эта пугает больше любой драки. Потому что если я начну верить — открою себя для боли. А боль в тюрьме — это роскошь, которую нельзя себе позволить.

Но что если…

Что если она действительно невиновна?

Что если все эти месяцы я мучил её зря?

Засыпаю с этими мыслями. И снится мне Арина. Как в первый раз — на кладбище, когда она смотрела на меня испуганными глазами и не знала, что я с ней сделаю. Девочка, которая сама совратила Камрана Байрамова.

А теперь я не знаю, что сделать с ней. И с собой.

Глава 24

Есть боль, которая рвет тело пополам. А есть боль, которая рвет душу. Когда они приходят одновременно — это называется родами в одиночестве.

Девять месяцев прошло с того дня, как я узнала о беременности. Девять месяцев я писала письма мужчине, который их не читает. Девять месяцев жила с тайной, которая росла во мне вместе с его сыном.

Сейчас четыре утра. Я просыпаюсь от того, что живот сводит судорогой. Такая боль, что на секунду перехватывает дыхание. Схватки. Началось.

Встаю с кровати, держась за стену. Ноги ватные, во рту пересохло. Иду в ванную, включаю свет. В зеркале на меня смотрит бледная женщина с огромным животом и испуганными глазами. Я буду рожать. Сегодня. Сейчас. Одна.

Следующая схватка накрывает через десять минут. Я хватаюсь за раковину, сжимаю зубы, чтобы не закричать. Боль идет волной — от поясницы к