Развод в 50. Двойная жизнь мужа - Анастасия Дмитриевна Петрова

Я вздыхаю от сожаления и боли. Мне тяжело видеть его таким. Потому что я всегда знала Зарудного, как сильного и уверенного мужчину. А сейчас он как раненная подбитая птица. Крылья обломаны.

Сама вкладываю в рот ему капсулу и подношу стакан к губам. Он делает три жадных глотка, не отрывая своего благодарного взгляда от меня.

Я только собираюсь убрать руки от его лица, поправляю подушку у изголовья, как показывал врач, чтобы кровь лучше циркулировала.

Гордей перехватывает меня за запястье, сжимает слегка, но ощутимо. Тянет к себе ближе.

— Марта, посиди со мной минуток пять.

— Мне нужно суп тебе налить, — суечусь тут же, желая скрыть свои эмоции.

— Я пока не голоден, родная. Просто посиди. Пожалуйста.

Я не хочу оставаться с ним один на один. Просто потому что боюсь, что все чувства обнажатся, как оголенный провод. Что расплачусь совершенно глупо и по-детски. И что, вообще, я мечтаю снять с себя хоть на секунду этот груз, упасть ему на грудь и залить соленой влагой эту серую футболку, которая пахнет кондиционером для белья и его парфюмом.

Присаживаюсь на край кровати, плотное одеяло шелестит подо мной.

— Ты красивая, мартышка, — Гордей поправляет аккуратно локон моих рыжих волос у лица, проводит рукой по напряженной спине вдоль лопаток, отправляя импульсы и разряд тока по всему телу, — Самая красивая, моя мартышка.

Внутри уголков глаз предательски щиплет. Я была его мартышкой с самого первого дня нашего знакомства. И тогда даже не подозревала, что из точки А, мы окажемся в такой уродливой и грязной, жутко болезненной точке Б.

— Не нужно… — выдыхаю, содрогаясь всем телом, и стряхиваю его ладонь, — Дай мне просто поставить тебя на ноги, а потом мы поставим точку Гордей.

Он прикрывает глаза, сглатывает, кадык дергается.

— Не хочу я точек с тобой, мартышка. Не хочу… Чувствую себя полным дерьмом. И в душе, и физически.

— Можешь на копаться в себе, Гордей. Знаешь, я вот смотрела на нее и думала все это время… Почему она? А потом поняла, что мне вопросы эти не нужны. Она и она. Так случилось. Просто… Почему не я?

— Марта, нет, все не так. Ты. Всегда ты.

— Красиво ты говоришь, Зарудный. Поэтому в политики и пошел. Там любят такие сладкие речи, а у тебя всегда хорошо получалось.

— Помнишь в две тысячи девятом у нас кризис был. Да во всей стране с восьмого года держалось все на черт пойми чём, а потом я принес домой деньги. Крупная такая сумма, Марта. Евку хотели отвезти в Диснейленд в Париже, а Кирюха в лагерь в Лондон собирался.

— Помню. Я сказала, чтобы ты их отдал тем, кто тебе их предложил.

— А я не отдал. Понял, что хочу, чтобы моя семья вообще ни в чем не нуждалась, хотел все блага мира к вашим ногам положить. А ты, мартышка, такой скандал мне учинила… Я, — он замирает на мгновенье, а я переношусь в то время мыслями, — Думал, что ты заберешь детей и хлопнешь дверью. Принципиальная у меня женщина.

— Я все помню, конечно. Я правда тогда задумалась о разводе. Мы перестали слышать, ты говорил постоянно про деньги, что нужно больше и больше. А мне и детям тебя не хватало.

— Зря мы с тобой тогда мало разговаривали, мартышка. Я решил, что надоел вам. И принял приглашение уехать в Питер поработать.

— И я выдохнула, — киваю быстро, — Тогда я выдохнула. Нужна была пауза. Хотя, если честно, Ева совсем разболелась, плакала постоянно, не ела почти. И я думала, что сойду с ума.

— Не, мартышка, из всех нас, ты единственная, кто не сошла бы никогда с ума. Слишком сильная ты у меня. И правильная. А я вот в Питере совсем отбился от рук без тебя. Вечерком попивал, если честно. Сначала бокальчик один, потом второй. Ну знаешь, через месяц я уже после работы заходил в подвальный магазин, — он усмехается, — Прямо на Советской, где снимал квартиру тогда. Брал себе ноль пять армянского коньяка, закрывался в кабинете, включал Битлов и пил. Хреново было мне без тебя и детей. А на работе вообще мрак был.

— Я приезжала… — и не видела пустых бутылок, не видела, как ему плохо. А может специально не замечала. Пропасть тогда между мной и Гордеем была просто огромной.

— И уезжала. Я к чему это все веду, Марта. Жалости мне не надо, просто хочу, чтобы ты поняла. Одинокий мужик один в сером городе, где его, прости уж меня за мат, ебут на работе с утра до вечера, семьи рядом нет. А там Ольга…

— Господи, нет, — я вскакиваю с постели, потому что тело вибрирует настолько сильно, что сердце тут же бьет по грудной клетке. Шарю по тумбе в поисках бисопролола, чтобы скорее сбить пульс и нарастающее давление. Открываю окно пошире, делая глубокие вдохи, пока горечь таблетки растворяется на языке.

— Да, Марта. Я по пьяни с ней переспал. Почти нихера не помню. Просто как в тумане. А потом она исчезла и знаешь, я так обрадовался этому. Она просто испарилась, и я подумал, что судьба дала мне толчок, шанс. Осознал, что я натворил. Но был рад, что смогу сохранить эту тайну, и ты никогда не узнаешь. Мчал в Москву к вам и желал скорее тебя обнять, поцеловать. Мы с тобой помирились, Марта. А я чувствовал себя полным дерьмом. Теперь мне легче, что я смог наконец-то тебе рассказать, как хуево мне было без тебя и как я подло поступил, жалея себя бедного.

Я слышу в его голосе слезы. Но не оборачиваюсь. Таблетка словно не работает, потому что пульс уже долбит по вискам.

— Я… — иду быстрым шагом к двери, — Я за супом.

И вылетаю пулей из комнаты, срываясь на тихий плач с грудным рыком.

Глава 41. Гордей

Она вылетает из комнаты, резко дернув дверь так, что та ударяется о стену, и болтается, но не захлопывается.

Смотрю в проем, чувствуя, как горячая влага стекает по лицу.

Вот и все.

Из первых уст