Его версия дома - Хантер Грейвс

утверждения. Я покрывал пассажирское сиденье своей липкой, пахнущей медью смазкой, помечая территорию. Её будущее место. Место, где она будет сидеть, пока я буду везти её сюда, домой. Место, которое уже будет знать запах её нового хозяина.

Дыхание стало рваным, хриплым. В глазах поплыли тёмные пятна. Я видел не салон автомобиля. Я видел её.

Её живот, плоский сейчас, но который я сделаю круглым, тяжёлым, полным. Её бёдра, которые будут раздвинуты для меня, всегда, когда я того пожелаю. Храм, построенный из её костей и плоти. И я — единственный прихожанин. Единственный бог.

Спазмы накатили волной, свинцовой и безжалостной. Я вдавил лицо в свою же ладонь, вонзился зубами в мякоть у основания большого пальца, чтобы не закричать. Горло издало дикий, животный звук, заглушённый кожей и плотью.

Это не был оргазм. Это было извержение. Вулкана желания, копившегося всю жизнь и нашедшего, наконец, свой кратер.

Я кончил. Безудержно, обильно, с судорогой, выгибающей спину. Тёплая, липкая жидкость заляпала сиденье, брюки, мою руку. Запах спермы, густой и терпкий, смешался в салоне с её призрачным ароматом, создав новую, чудовищную смесь. Запах обладания. Запах начала.

Я сидел, обмякший, дрожащий мелкой дрожью, как после долгого боя. Воздух был спёртым, сладковато-отвратительным. Свет от луны, пробивающийся через лобовое стекло, падал на белесые брызги на чёрной коже сиденья.

Я медленно отнял руку от лица. На коже остались красные отметины от моих же пальцев и отпечаток зубов. Я посмотрел на свою левую руку, липкую, испачканную. Потом на сиденье.

И тихо, очень тихо рассмеялся. Хриплый, безумный звук, сорвавшийся с губ.

Всё было правильно. Совершенно.

Я не просто захотел её. Я освятил место для неё. Принес первую жертву. Начал строить алтарь.

Я вытер руку о брюки, не глядя. Достал из бардачка упаковку влажных салфеток — на случай, если придётся оттирать кровь. Сегодня они оттирали другую биологическую жидкость. Я методично, с холодной, вернувшейся сосредоточенностью, вытер сиденье. Не дочиста. След должен остаться. Напоминание.

Потом вытер себя.

Я вышел из машины. Ночной воздух ударил в горячее лицо, смывая последние следы лихорадки. Я был спокоен. Решителен.

Теперь мой особняк это не просто дом. Это был ковчег. Ковчег, который скоро примет на борт моё самое ценное приобретение. Мою святыню. Мою Кейт.

Я пошёл к дому, твёрдым шагом. Внутри всё ещё бушевало пламя, но теперь оно было заключено в стальную печь моего намерения.

Всё только начинается. Сначала — наблюдение. Изучение. Потом — планирование. Безупречное, как часовой механизм. И наконец — действие. Тихий, неотвратимый захват.

Она станет моей религией. А я — её пророком, жрецом и единственной реальностью.

И горе тому, кто встанет на нашем пути.

ГЛАВА 12. ТРЕЩИНА В ОТРАЖЕНИИ

Кертис

«Самая страшная тюрьма — это не та, куда тебя посадили. Это та, которую ты построил вокруг себя из собственных принципов. И самая страшная пытка — осознать, что ты стал своим же надзирателем. И начал наслаждаться видом со сторожевой башни.»

— Кертис Ричардсон

Вода била с неумолимой, стальной струёй. Ледяные иглы впивались в напряжённые мышцы спины, но не смывали. Они замораживали — снаружи. Внутри же всё горело. Горело ядом осознания.

Рука, впившаяся в кафель, побелела в суставах. Другая ползла по лицу. Не ладонью — костяшками пальцев. Они скользили по мокрой коже, ища… что? Знакомый рельеф шрама? Да. Он был там, грубая граница между «до» и «после». Но я искал не его. Пальцы сползли выше, к виску, к краю челюсти — будто пытаясь нащупать линию отрыва. Шов. Зацепку. Ту самую, невидимую границу, где сегодня вечером закончилась моя кожа и началась маска.

Маска Коула. Его ухмылка. Его прищур. Его бархатный, не терпящий возражений тон. Она легла на меня, как вторая кожа. И снялась с таким треском, словно отдирали вместе с верхним слоем плоти.

От этой мысли тело выгнулось в судорожном спазме. Рёв, глухой и яростный, застрял в горле. Я выхватил с полки мочалку — не мягкую губку, а ту самую, жёсткую, из грубого волокна, что скорее скребок, чем средство для мытья. Щетина впилась в ладонь.

Я начал тереть. Не мыться. Сдирать.

Сначала шею, где вены вздулись от немой ярости. Грубая ткань прошлась по коже, оставляя мгновенные алые полосы. Боль — острая, чистая, честная. Я зажмурился, вжимая щётку глубже. Потом — плечи, бицепсы, грудь. Движения были резкими, механическими, лишёнными всякого смысла, кроме одного: стереть. Стереть след чужого прикосновения? Нет. Стереть след собственного превосходного подражания. Стереть то удовлетворение, что мелькнуло в глубине, когда я увидел, как работает его метод. Как страх становится рычагом. Как воля ломается под тяжестью правильно подобранного тона.

Кровь выступила моментально. Сначала капли, потом тонкие струйки, смешиваясь с ледяной водой. Под ногами в слив утекала уже не просто вода — розоватая, мутная жижа. Грязь снаружи смешалась с грязью изнутри и смывалась в чёрную дыру.

Но чувство… это липкое, гнетущее чувство узнавания — не смывалось. Оно сидело глубже. В мышцах, запомнивших новую позу. В голосовых связках, нащупавших новый тембр. В самой логике, которая без моего ведома приняла правила его игры и нашла их… эффективными.

Нет, — простонал я, но звук потерялся в шуме воды и скрежете щетины по коже. — Нет, нет, НЕТ!

Я бросил окровавленную мочалку. Она шлёпнулась о пол, издав влажный, неприличный звук. Я стоял под ледяным душем, дрожа, с телом, исполосованным в кровь, с головой, полной отвратительного, невыносимого озарения.

Я не просто притворился. Я на секунду стал тем, кого всю жизнь анализировал, чтобы держать на расстоянии. И эта секунда оставила шрам глубже любого на лице.

Я осел на пол душевой кабины, холодный кафель впивался в кожу, но эта боль была ничем. Раздавленный. Словно весь груз лет наблюдений, молчаливого согласия и чудовищного мастерства подражания обрушился на меня одной лавиной.

Нет. Нет, всё под контролем.

Скованными, деревянными пальцами я потёр лоб.

Я не он. Это был лишь инструмент. Тактический ход. Ни одна девушка не пострадает от меня.

Тихий, ядовитый голос в глубине черепа прошипел, как змея:

«Они уже страдали, Кертис. А ты лишь наблюдал. Или прибирал за ним».

— БЛЯДЬ! — Хриплый, надорванный рёв вырвался из груди, ударившись о кафельные стены и вернувшись ко мне жалким эхом. Я подорвался с места, будто дно кабины стало раскалённым. Резко, с такой силой, что чуть не сорвал рычаг, вырубил воду.

Тишина навалилась мгновенно, оглушающая. Только тяжёлое, свистящее дыхание и звон в ушах.

Я схватил чёрное