Кавказский отчим. Девочка монстра - Ульяна Соболева

воли.

"Против своей воли. Он все еще думает, что я здесь против воли."

— Не против воли! Я сама выбрала тебя!

— Выбрала? Или смирилась с неизбежным?

— Выбрала! И люблю тебя!

— Любишь? — он засмеялся горько. — Тогда почему плачешь по ночам?

— Что?

— Думаешь, я не слышу? Ты стонешь во сне, плачешь, зовешь на помощь.

— Это кошмары…

— Или воспоминания о нормальной жизни, которую я у тебя отнял.

Боль была такая острая, что заломило ребра. Не физическая — душевная. Боль от понимания того, что человек, которого ты любишь больше жизни, не верит в эту любовь.

— Камран, если бы я хотела тебя предать, то сделала бы это в первый же день.

— А может, ждала подходящего момента? Когда я стану достаточно уязвимым?

— Какой момент может быть лучше для предательства, чем сейчас? Когда ты окружен федералами?

— Может, именно поэтому ты и выбрала его?

"Он сошел с ума от подозрений. Любовь превратилась в паранойю."

— Хорошо, — сказала я, вытирая слезы. — Допустим, я предательница. Что ты собираешься делать?

— Сдаться федералам. Раз уж исход предрешен.

— А меня?

— А тебя пусть забирают. Раз ты так хочешь вернуться в Москву.

— Я не хочу в Москву! Хочу быть с тобой!

— Врешь.

— Не вру! Если ты сдашься — я буду ждать! Всю жизнь!

— Будешь ждать палача в тюрьме?

— Буду ждать мужчину, которого люблю!

— Любишь? Тогда докажи.

— Как?

— Останься здесь. Умри со мной.

— Что?

— Если ты меня действительно любишь — останься. Пусть федералы нас убьют, но мы будем вместе.

Сердце колотилось так быстро, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди.

— А дети? Амина и Ясмина?

— А что дети?

— Их тоже убьют.

— И что с того? Если жизнь не стоит ничего без любви.

— Камран, ты говоришь чудовищные вещи…

— Чудовищные? Или честные? Я предлагаю тебе умереть ради любви. А ты отказываешься.

— Не ради любви! Ради твоей гордости!

— Моей гордости?

— Да! Ты не можешь смириться с тем, что проиграл! И готов погубить всех, лишь бы не сдаться!

— А ты готова предать всех, лишь бы спастись!

— Я никого не предавала!

— Предала! Меня! Нас! Все, что между нами было!

Кричал он так яростно, что голос сорвался. В глазах стояли слезы — слезы боли, отчаяния, разочарования.

И вдруг я поняла. Он не верит в мое предательство. Он боится в него поверить. Потому что если я предала его, то рушится все, во что он верил. Вся его любовь, вся жизнь.

— Камран, — тихо сказала я. — Посмотри на меня.

— Не хочу.

— Посмотри.

Медленно поднял глаза.

— Я не предавала тебя. Клянусь жизнью — не предавала.

— Тогда кто?

— Не знаю. Но не я.

— Докажи.

— Как?

— Останься со мной. До конца.

— И дети погибнут?

— Дети — не твоя забота.

— Твоя. И если ты их погубишь ради меня, то станешь не лучше убийцы.

— Я и есть убийца!

— Нет. Ты защитник. Защитник семьи.

— Не семьи. Тебя. Только тебя.

Обнял меня отчаянно, прижал к себе так сильно, что стало трудно дышать.

— Арина, если ты меня обманываешь…

— Не обманываю.

— Если все это время врала…

— Не врала.

— Тогда почему я тебе не верю?

— Потому что боишься поверить. Боишься, что если поверишь, а я тебя подведу — это тебя убьет.

Он отстранился, посмотрел мне в глаза.

— И что мне делать?

— Довериться мне. Последний раз.

— А если ошибусь?

— Тогда ошибемся вместе.

Долгая пауза. Он смотрел на меня, и в его взгляде боролись сомнения с надеждой.

— Хорошо, — наконец сказал он. — Последний раз поверю тебе.

— Спасибо.

— Но если окажешься предательницей…

— Не окажусь.

— Если окажешься — убью. Собственными руками.

— Не окажусь, — повторила я. — Обещаю.

К вечеру Камран объявил свое решение:

— Сдаюсь федералам.

Двадцать лет строгого режима в обмен на жизнь семьи.

Прощание было коротким. Федералы не давали времени на сентименты.

— Жди меня, — сказал он у машины.

— Буду ждать.

— Что бы ни случилось?

— Что бы ни случилось.

Последний поцелуй через наручники.

Машина тронулась. Я стояла и смотрела, как она спускается по горной дороге, унося с собой всю мою жизнь. В окне мелькнуло его лицо — бледное, измученное, но все еще сомневающееся.

А потом машина скрылась за поворотом.

И тогда меня сломало.

Крик вырвался из груди — дикий, животный, полный такой боли, что горы, казалось, задрожали от эха. Я упала на колени прямо на каменную дорогу, царапая руки об острые камни, но физическая боль была ничем по сравнению с тем адом, что творился внутри.

Слезы хлынули потоком — горячие, соленые, бесконечные. Они обжигали щеки, капали на землю, смешивались с кровью из разбитых коленей. Каждая слеза была как кусочек души, которая вырывалась и умирала.

— Камран! — кричала я в пустоту, голос срывался и хрипел. — Вернись! Я не предавала тебя! Не предавала!

Но горы только отзывались эхом. Холодным, равнодушным эхом.

Грудь разрывалась от рыданий. Воздух застревал в горле, легкие отказывались работать. Я задыхалась от собственных слез, давилась воздухом, который вдруг стал неподъемно тяжелым.

Малика подошла ко мне, наклонилась:

— Вставай. Нечего тут рыдать.

— Убирайся! — прохрипела я. — Убирайся от меня!

— Он уехал. И больше не вернется.

— Вернется! Поймет, что ошибся, и вернется!

— Не поймет. Потому что не захочет понимать.

Ее слова били как плеть. Каждое слово оставляло кровоточащую рану на сердце.

— Ты рада? — прошептала я сквозь слезы. — Рада, что избавилась от соперницы?

— Да, — честно ответила она. — Рада. Потому что теперь мои дети будут жить спокойно.

Встала и ушла, оставив меня одну с моим горем.

Я лежала на дороге и плакала, пока не кончились слезы. Пока не онемело тело. Пока сердце не превратилось в кусок льда в груди.

"Двадцать лет, — думала я, когда силы плакать закончились. — Двадцать лет он будет сидеть в тюрьме, думая о том, поверил ли правильно. Двадцать лет будет мучиться сомнениями."

"Он согласился мне поверить, но я видела в его глазах… он не уверен до конца. А в тюрьме эти сомнения будут расти, как раковая опухоль."

"А я буду ждать. Буду ждать и молиться, чтобы любовь оказалась сильнее подозрений."

К вечеру за мной приехали федералы. Я села в машину как зомби — пустая, опустошенная, мертвая изнутри.

— Москва, — сказал водитель.

— Москва, — согласилась я.

Город, который когда-то был домом. А теперь станет тюрьмой. Красивой, удобной тюрьмой для женщины без сердца.

Потому что мое сердце уехало в наручниках. И больше никогда не вернется.

Глава 19

Есть виды смерти, которые длятся годами. Когда тебя убивают не пулей, а медленно, по частям — сначала