Его версия дома - Хантер Грейвс

неловкого стыда. Коул ткнул пальцем в самую болезненную точку. В нашем доме не «болели».

— Ну, Кейт… она же знает, что у нас очень плотный график, — мать натянула стеклянную улыбку. — Мы, конечно, будем мысленно с тобой.

«Мысленно». Кодовое слово для «никогда».

И только Коул не отводил глаз. Его взгляд, тёплый и внимательный, был прикован ко мне. В нём было понимание. Глубокое, обжигающее понимание того, что он только что осветил прожектором пустое место.

— Жаль, — произнёс он тихо, но так, что слова прозвучали громче любого крика. — Я, например, помню, как моя мать, даже с двумя работами, всегда находила час, чтобы посмотреть, как я играю в бейсбол. Даже если я был запасным.

Мать побледнела. Отец перестал жевать.

А я смотрела на него, и в горле стоял ком. Он не просто понял.

Он заступился.

— Мистер Мерсер... — начала мать ледяным тоном, но он мягко поднял руку.

— Прошу прощения, Лидия. Просто услышал о соревнованиях и вспомнил, как это важно — чувствовать поддержку. — Он снова посмотрел на меня, и в его глазах горел живой интерес. — Так ты либеро, да? Защита. Самая ответственная позиция.

Он знал. Он запомнил.

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова.

— Когда соревнования? — спросил он с искренним любопытством.

— В пятницу. В семь, — прошептала я.

Он улыбнулся — широко, по-настоящему.

— Я приду, Кейт.

Он произнес это тихо, но с такой непоколебимой уверенностью, что слова прозвучали как обещание, высеченное в камне.

Затем его взгляд, всё ещё тёплый, медленно скользнул к моим родителям. В нём не было вызова. Была вежливая учтивость, скрывающая стальную волю.

—...Родители ведь не будут против?

Я металась глазами от отца к матери, и боже, я никогда не видела такого выражения лица на их лицах. Он обезоружил.

Мать первой нашла голос. Он прозвучал тонко, как надтреснувший хрусталь.

— Мистер Мерсер, это… совершенно не обязательно. Мы ценим вашу занятость...

— Я не спрашивал, обязательно ли это, Лидия, — мягко, но неумолимо перебил он. — Я спрашивал, не будете ли вы против. Каждое его слово было ударом молотка, вбивающим гвоздь в гроб родительского равноправия. Он ставил их в ловушку.

Отец прокашлялся, его лицо приобрело оттенок вынужденного согласия.

— Ну, Коул, если ты… действительно свободен в пятницу... Мы, конечно, не против.

— Я всегда интересуюсь тем, что имеет потенциал, Джон, — ответил Коул, и его взгляд снова, на секунду дольше, задержался на мне. — А Кейт, как я вижу, полна потенциала. И не только на площадке.

Моя мать чуть не взорвалась от такой наглости, она все пыталась безмолвно достучаться до отца, но ничего не выходило. Это был выигранный раунд.

И я была чертовски восхищена этим.

Он поднялся, его движения были плавными и уверенными.

— Тогда договорились. Пятница, семь. Удачи в подготовке, Кейт.

______________________________________________________________________________

Коул под конец ужина с почтительным, но не лишённым собственного достоинства жестом пожал руку генералу, чей хриплый голос уже гремел в трубке нового звонка, и учтиво склонил голову в сторону матери, погружённой в бесшумное устранение следов трапезы с безупречной скатерти. Следуя неписаному протоколу, я проводила гостя в прихожую, где его куртка висела, как тёмная тень, на вешалке. Мои пальцы, почти не дрожа, сняли её и протянули ему.

Именно тогда, в полумраке холла, под приглушённый гул отцовских разборок и тихий звон фарфора из столовой, он наклонился ко мне. Не нарушая дистанцию, но сокращая её до интимного, почти невидимого зазора, через который просочился его шёпот — низкий, наполненный беззастенчивым, весёлым озорством.

— Можно тебя украсть на пять минут?

Атмосфера вокруг нас словно сгустилась, наполнившись внезапной, запретной возможностью. Это было не предложение, не просьба — это была игривая провокация, щекотка для души, уставшей от церемоний. И эта игривость оказалась удивительно заразительной, пробудив во мне давно забытое, детское чувство тайного сговора. Мельком, краем глаза, я оценила обстановку: отец, увлечённый своим телефонным сражением, был глух ко всему; мать, вытирая бокал, повернулась спиной. Сердце ёкнуло где-то в основании горла, смесь страха и чего-то остро-сладкого, запретного. Прикусив нижнюю губу, я позволила себе крошечную, почти невесомую паузу — и затем кивнула, один раз, быстро, словно боясь, что передумаю.

Ночной воздух за порогом обрушился на нас — не просто холодный, а живой, резкий, обжигающий лёгкие и смывающий с кожи затхлый запах дома, запах притворства и старых правил. Это была не просто шалость, не мимолётный каприз. Это было похищение. Кража нескольких минут из уставленного графиками и ожиданиями мира — для чего? Для тишины? Для слов, которые нельзя было сказать при свете люстры? Каждый вдох, наполненный ароматом мокрой листвы и далёкого дыма, будоражил кровь, вызывая странное, головокружительное брожение где-то глубоко внутри — смесь трепета, неповиновения и той самой, давно утраченной, лёгкости.

— Ну и зануда твой отец.

Слова сорвались с его губ так просто, так небрежно, словно он констатировал погоду. Без намёка на почтительность, без тени дипломатии, которой он только что щеголял за столом. Голая, ничем не прикрытая правда, прозвучавшая с лёгкой, почти дружеской усмешкой в голосе.

Меня это выбило из колеи настолько, что я застыла, уставившись на него широко раскрытыми глазами. А потом… потом это прорвалось. Смех — не тот сдержанный, приличный смешок, который полагается дочери генерала, а настоящий, живой, звонкий смех, который я давно забыла, как издать. Он вырвался наружу, заставив меня судорожно прикрыть рот ладонью, но сдержать его было невозможно. Он лился, покачивая плечами, смешиваясь с парой от дыхания в холодном воздухе.

Я закивала, всё ещё давясь смехом, чувствуя, как слёзы от напряжения и неожиданной разрядки щиплют уголки глаз.

— Боже, — выдохнула я, давясь смехом. — Не ожидала это услышать от владельца ЧВК. Но вы чертовски правы.

Мы стояли перед особняком, и весь тяжёлый мир ужина рассыпался в прах.

Он улыбался, глядя на мою реакцию, и в его глазах было живое удовольствие.

— Владельцы ЧВК тоже люди, Кейт. И у нас бывает аллергия на занудство.

Это было так легко. Слышать такую простую, человеческую иронию.

— Он… не всегда такой, — неуверенно начала я.

— Ага, — протянул он. В этом звуке было больше понимания, чем в тонне моих оправданий.

Он посмотрел на освещённые окна дома, и его лицо стало серьёзным.

— Ты знаешь, Кейт, мир полон людей, которые будут пытаться загнать тебя в рамки своих ожиданий. — Его голос приобрёл оттенок заботы. — Самое сложное — не дать им убедить тебя, что их правила — единственные.

Он сделал паузу, давая словам осесть. Они падали в тишину ночи, как тёплые камни в холодную воду,