Дом поющих стен - Кристиан Роберт Винд

сразу осознал, что лишился пальца – боли и впрямь как будто не было.

Очутившись здесь, я был убежден, что впаду в беспамятство и просплю несколько суток кряду, едва моя изнуренная голова коснется больничной подушки. Увы, рассудок сыграл со мной злую шутку: я так привык к грохоту пушек и свисту пуль, что царящая здесь тишина жестоко режет мой слух, не давая уснуть.

Я метался на своей койке до самого рассвета, усталый и больной, но не смог сомкнуть глаз ни на мгновение. И даже тихий свист западного ветра, гуляющий по ночам в полостях стен, не сумел меня убаюкать.

Вот уж не зря раненные прозвали это место Домом поющих стен. В самом деле: стоит ветру сменить направление, как его пронзительное дыхание тут же просачивается в наскоро заделанные между глыбами швы, и все здание принимается тихо напевать унылую оду, навевающую смертельную тоску.

Чтобы сквозняки, гуляющие по госпиталю, не могли добраться до коек больных, сестры заклеивают стены у изголовья раненных чем только придется. Газетные листы, страницы из модных журналов, старые любовные письма, чьи-то детские рисунки, поблекшие фотокарточки, фронтовые записки и даже счета за электричество. Но едва ли это спасает от сырости и вездесущего ветра, что умудряется проникнуть даже через забитые паклей щели.

Вот и рассвет… Я вижу бледное солнце сквозь толстые стекла больничной палаты. Думаю, мне стоит предпринять еще одну попытку и все же постараться уснуть…

Как бы я хотел снова увидеть прекрасное лицо Дорис. Пусть мельком, пусть в одном только сне…

10 ноября, 1942

Сегодня жутко холодно. Всю ночь за окнами госпиталя ревел ледяной ветер, а под утро все вокруг заволок густой туман. Должно быть, именно потому меня так сильно знобит…

Края оторванного пальца стали выглядеть хуже – они потемнели и вздулись, поэтому старшая сестра прописала мне антибиотик. Я вскользь посетовал на то, что окончательно потерял сон, и она вколола мне успокоительное, после которого я проспал почти всю ночь. Однако проснулся я, как ни странно, усталым и напрочь разбитым.

В девять вечера по радио объявили о том, что эсминец «Лорд Стаффорд» внезапно исчез с радаров в районе Истерн Айлс. И я заметил, как после услышанного молодая рыжеволосая сестра в ужасе поднесла руку ко рту. А затем выбежала из палаты, заливаясь горькими слезами.

И я невольно подумал: станет ли горевать обо мне Дорис, если эта кровавая война унесет и мою жизнь?..

11 ноября, 1942

Несчастный, что лежал на соседней койке, скончался сегодня в полночь.

В последние часы своей жизни он неистово бредил, и я волей-неволей подслушал его предсмертное бормотание. Разумеется, он грезил о своей любимой. Да и о чем еще остается думать мужчине на пороге неминуемой кончины? Ощущая на своем дрожащем теле ледяные пальцы смерти, взываешь лишь к силе еще более могущественной и неподвластной рассудку – к любви.

Моя Дорис… Увижу ли я тебя вновь? Подарит ли жестокая судьба хотя бы еще одну встречу?

Каждый раз, закрывая глаза, я вижу твое ангельское лицо. Твои ясные, голубые глаза. Вижу твои светлые локоны, похожие на стебли пшеницы… И с тоской вспоминаю нашу последнюю ночь. Милая Дорис, если бы ты только знала, как я мечтаю вновь прикоснуться к твоей шелковой коже. Хотя бы мимолетно, всего на долю мгновения…

Нет, не стоит мне думать об этом сейчас. Во времени, пропитанном смрадом гниющей плоти и разукрашенном брызгами запекшейся крови, нет места ни любви, ни пустым грезам.

12 ноября, 1942

Сегодня из моей руки выкорчевали осколок снаряда. Сестра убеждала меня, что отныне к моим оставшимся пальцам в любой момент может вернуться прежняя чувствительность, однако я совсем в это не верю.

Вечером зарядил ливень, и гудел за окнами госпиталя до самого утра. Я вновь пытался забыться сном, но, как и прежде, все было безуспешно. Бесконечное завывание ветра в недрах стен и тихий ропот умирающих снова и снова возвращали мое сознание в жестокую реальность…

На рассвете скончались еще двое: совсем еще мальчишка, молодой матрос королевского флота, и полевой медик, в голову которого угодило сразу несколько пуль. Последнего я не видел: сестры сразу же поместили его за ширму в самом углу больничной палаты, куда обычно отправляют безнадежных.

Ближе к полуночи привезли еще нескольких раненных: троих с линии боя, с напрочь изувеченными конечностями, и одного без видимых повреждений, который, однако, находился без сознания. Его уложили на соседнюю койку, пустовавшую с прошлой ночи.

Я поинтересовался у старшей сестры, хлопотавшей над новоприбывшими, что с ним случилось. Она лишь бегло повела плечами и обронила, что его подобрали в Кельтском море неподалеку от побережья Плимута после того, как он почти двое суток проболтался в воде. И что он, вероятно, единственный, кому удалось уцелеть после крушения «Лорда Стаффорда».

Видимо, этот рослый парень появился на свет в рубашке.

13 ноября, 1942

Всю ночь меня терзали сны, исполненные давно исчезнувшим прошлым. Мне снилась Дорис.

Я осторожно касался пальцами ее нежных губ, скользил ладонью по ее гладким белокурым волосам, а она улыбалась мне в ответ. Мы снова были вдвоем в ее комнате с голубой дверью, куда я так часто взбирался по старой садовой лестнице. Нам вновь было по шестнадцать…

Милая моя Дорис, почему же ты больше мне не пишешь? Неужели война и вынужденная разлука отобрали у нас любовь и ожесточили твое мягкое сердце?..

14 ноября, 1942

Ближе к рассвету безымянный солдат с соседней койки наконец пришел в себя. И я сразу подумал о том, что лучше бы он оставался лежать без чувств.

Клянусь королевой, я стыжусь столь ужасных мыслей, роящихся в моей голове, однако этот несчастный человек, по-видимому, тронулся рассудком. Не знаю, что послужило тому причиной – война или же то, что ему довелось вынести в море после крушения корабля. Я уже видел такое прежде: мужчины не могли справиться с жестокостью и бессмысленностью происходящего, и их разум медленно угасал.

Не успев толком открыть глаз, солдат принялся что-то горячо нашептывать себе под нос, а его глаза при этом лихорадочно блестели. Мне показалось, он не осознавал ни того, кто он такой, ни того, где очутился. Он все бормотал и бормотал что-то едва слышно, пока к его койке не подошла старшая сестра. И тогда он вдруг затих, а затем стал затравленно оглядываться по сторонам. К счастью, вскоре после принятия таблеток он уснул, и я тут же ощутил немалое облегчение…

К полуночи не стало еще троих раненных. Тех самых, которых привезли в