Кабы я была царица, не поехала б в Сибирь - Лина Мак
моих телодвижений. — Ты как медведь в берлоге: растянулся, прижал, обслюнявил…
— Обслюнявил? — он приподнимает бровь, перебивая меня. — Это ты про то, что я, типа,
слюной на тебя накапал во сне?
— Именно! — фыркаю я. — И не «типа», а факт! У меня плечо мокрое!
Он смотрит на моё плечо, потом на меня, потом снова на плечо — и вдруг начинает
ржать. Громко, от души, так, что кровать под нами подрагивает. А я смотрю на него и
пытаюсь унять разгоняющееся сердце, которое готово проломить мне рёбра.
— Танюша, ты просто невероятна, крошка моя! — вытирает слезу от смеха. А потом
склоняется к моему плечу и облизывает его.
И мне бы возмутиться, накричать на Царёва, а я чувствую, как у меня между ног
запульсировало всё!
Миша поднимает взгляд — и его глаза уже затуманены желанием. Смотрит так, что хочется
визжать и скакать от странного детского восторга. Я такое последний раз испытывала…
когда мне в детстве дарили подарки под ёлкой!
— Я в туалет хочу, — дёргаю головой, сбрасывая этот морок, и начинаю быстро возиться
под Царёвым, сцепив покрепче зубы, чтобы не взвыть от боли во всех мышцах.
— Эй, крошка, ты чего? — Миша, будто чувствуя, что меня кроет, прижимает ещё крепче и
захватывает моё лицо рукой. — Что с глазками?
— Если ты меня сейчас не выпустишь, я обмочу кровать — и тебе будет стыдно! — шиплю
на Царёва; а он только вопросительно вскидывает бровь и не двигается.
— Ты голодная, да, моя девочка? — вроде и спрашивает, но его ласковые движения на
щеке рассыпают мурашки по всему телу. — Чем ты хочешь, чтобы я тебя накормил?
— Миш, ты дурак? — уже реально злюсь, вот только понять бы — на себя или на него. — Я
в туалет хочу! И вообще…
Его губы накрывают мои слишком быстро. Я даже не успеваю вдохнуть. Смотрю в его
прикрытые веки ровно до того момента, пока он не углубляет поцелуй. Он будто съедает
меня, не давая мне возможности даже на малейшее сопротивление.
Он ничего особо не делает — просто находится везде. Его так много, что я снова
начинаю задыхаться, потому что просто не могу дышать спокойно. Мне не хватает
лёгких, чтобы полноценно вдохнуть.
Миша отрывается от моих губ так же резко, как и заткнул меня. Заглядывает в глаза и
довольно кивает каким‑то своим мыслям. Ловко встаёт с кровати и протягивает мне
руку.
— Давай, крошка, я тебя не только видел всю — я ещё и на вкус могу тебя узнать из
миллиона, — подмигивает он. — Так что можно не стесняться.
— Царёв, комплименты — это не твоё, — фыркаю я и, скинув одеяло, встаю с кровати,
отталкивая его руку.
— Вот же, — рычит Миша и снова прижимает меня к себе спиной к мощной груди — только
теперь стоя. — Женщина, ты когда‑нибудь бываешь послушной? — шепчет он мне на ухо и
прикусывает мочку.
— Это неинтересно, Царёв, — отвечаю я и вздрагиваю от каждого его движения. — И, Миш,
я правда хочу в туалет. Пусти ты уже.
— И почему у меня чувство, что если я тебя отпущу, то не поймаю больше? — снова
вопрос от Царёва; а я только губу закусываю.
Потому что в моих планах всё же — явиться туда, где я жила последние годы, и решить
все вопросы с наследством. Но только одной!
— Ты меня накормить обещал, — говорю совершенно другое — не то, что ждёт Царёв; и он
это понимает.
— Всё, что захочешь, крошка, — отвечает Миша и отпускает. — Беги в туалет, а то я
сейчас продолжу твоё полное удовлетворение.
Фыркаю, но сбегаю.
Мне нужно пространство! И без Царёва! Мне нужно…
Я не знаю, что мне нужно, но точно — чтобы моё сердце перестало так бешено стучать! Я
ведь обычная женщина, которая отбивалась от ухаживаний дебилов. Вышла замуж за
приличного бандюка, которого спасла, — а ведь могла бы и просто бросить. Чуть не
отбила яйца его злопамятному мудаку‑братцу. Даже умудрилась сделать так, что меня
уважали в приличном обществе. Но сейчас…
Быстро сделав все свои дела, перебежала в ванную. Закрыла дверь, влезла под душ — и
сегодня обрадовалась, что сначала полилась холодная вода. Мне нужно прийти в себя!
Нужно понять, что делать. И как заставить себя уехать отсюда.
А ещё — что мне делать с тем, что этот идиот кончал в меня всю ночь? Хотя… У меня же
только закончились месячные. Не беременеют в такой период, правда же?
Вымылась, заставила себя успокоиться. Вышла из душа и застыла у зеркала, рассматривая
себя. Волосы мокрые, по лицу стекают капельки воды, а глаза горят. На шее, ключице,
руках, груди — везде, где видно, следы от поцелуев и пальцев Царёва.
— Вот же идиот! — шиплю сама себе. — Всю пометил!
Смотрю на стакан с зубной пастой и щёткой, фыркаю своим мыслям о гигиене и, взяв
одну‑единственную щётку, выдавливаю на неё пасту.
Он у меня во рту оставил всех своих тараканов — так что зубная щётка это самое
меньшее, что у меня может побывать внутри.
Выхожу из ванной, замотанная в полотенце, — и мой нос сразу улавливает божественный
запах еды. Нужно бы одеться, но я иду туда, где пахнет!
Захожу на кухню и смотрю на то, как Царёв — в одних спортивных штанах и босой — стоит
у плиты и жарит яичницу. В кастрюле что‑то кипит. Подхожу чуть ближе и замечаю на
столе пельмени.
— Яйца и пельмени на завтрак, серьёзно? — хмыкаю я; и тут мой живот издаёт самый
душераздирающий звук.
Миша довольно хмыкает и смотрит на меня из‑за плеча.
— Садись за стол, крошка. И я жду подробный рассказ, — добавляет он и снова
разворачивается к плите.
— Миша, — начинаю говорить, чувствуя, как вся лёгкость снова улетучивается. — Слушай,
ну переспали. Спустили пар. Давай теперь каждый сам решит…
Но договорить не получается. Поднимаю взгляд на Царёва, который разворачивается ко
мне с тарелкой в руках и подходит к столу.
Вот только каждое движение, взгляд, да даже дыхание… Всё напрягает. Он рот не открыл,
а по нему видно, что этот таёжный дикарь хрен меня отпустит!
И
