Пламенев. Книга 3 - Сергей Витальевич Карелин
Защита слабых и угнетенных? Большинству таких бойцов глубоко плевать на слабых. Завоевание новых территорий? Это означало немедленную, кровопролитную войну с другими бандами, высокий риск — далеко не все будут готовы на это. Доступ к каким-то запретным знаниям, к продвинутой магии? Но мы не могли им такого предложить.
Каждая, даже самая безумная идея разбивалась о простой факт: у нас не было ресурсов, чтобы стать магнитом для таких вольных бойцов.
Тупик. Абсолютный и беспросветный.
Я посмотрел на Гришу. Он уже клевал носом, сидя на диване, его веки тяжело слипались, тело раскачивалось. Мучить его дальше, выжимать из него то, чего там не было, не имело смысла.
— Ладно, — сказал я, разворачиваясь к двери, — спасибо за честность. Прости, что разбудил.
— Ничего… — пробормотал он, уже почти засыпая. Голова упала на грудь. — Ищи… других путей… Бойцы — они как коты дворовые… своенравные, злые… не приручить их просто так… нужна… приманка особая…
Я вышел на улицу, прикрыв за собой дверь с тихим щелчком. Предрассветная мгла была уже не такой густой и черной, на востоке между крышами появилась узкая грязно-серая полоска света, предвещающая утро.
Скоро откроют ворота, город начнет шевелиться. Мысль о наборе бойцов все еще крутилась в голове, но теперь она была обременена тяжелым грузом реальности, высказанной напарником.
Нужна была цель. Ясная, мощная, зажигательная. А ее не было.
Глава 10
Мильск я покинул с первыми лучами солнца, просочившись через только что распахнутые ворота в гуще ранних торговцев, пустых телег и сонных подмастерьев.
За спиной оставались сплетения интриг, приторный запах смерти в подвале и бесплодные мысли о вербовке. Впереди лежал только знакомый лес и долгая, но простая дорога, где проблемы решались силой ног и остротой слуха.
Я шел быстро, почти бежал равномерной, долгой рысцой, не тратя силы на спешку, но и не сбавляя темпа, подстраивая дыхание под ритм шагов. Снег в полях, не тронутый еще санями, хрустел под подошвами.
Изредка попадались припорошенные свежим снежком следы зайца или лисы. Я миновал опушку и углубился дальше: в более дикие, буреломные дебри.
То и дело останавливался, делал глубокий вдох, набирая воздух, и свистел — тем самым особым, пронзительным свистом, которому научил Вирра. Звук резал морозную, гулкую тишину леса и замирал, не встречая в ответ ни лая, ни шороха приближения.
Я шел дальше, то и дело меняя направление, петляя между сосен и елей, прислушиваясь к каждому хрусту ветки, к каждому скрипу дерева на морозе. Встало холодное зимнее солнце, потом наступил полдень, солнце начало клониться к закату, наконец пришли сумерки, а я всё продолжал искать.
Целый месяц я его не видел, не проверял. Волчонок, даже воспитанный человеком с самого рождения, не домашний щенок на цепи. Первобытные инстинкты, голод, скука могли взять верх над привязанностью.
Он мог уйти. Далеко. Искать свою, волчью стаю, свою собственную территорию, следуя зову крови. Или просто решить на каком-то зверином уровне, что тот странный двуногий, который кормил его своей соленой кровью, исчез навсегда, как исчезает добыча.
Я уже повернул было, чтобы начать выходить к опушке, решив обшарить соседний сектор завтра, как замер на месте. Уши, уже привыкшие к лесной тишине, уловили что-то на самой границе слуха.
Стремительный, тяжелый шорох. Шипение снега под крупными быстрыми лапами. Приближающееся сквозь густую еловую поросль и бурелом. Я резко, на полусогнутых ногах обернулся на звук, встав в легкую стойку готовности ко всему
Из-за заснеженной колючей еловой поросли, ломая нижние сухие ветки, выскочил Вирр. Но не тот волчонок, чуть больше крупной собаки, которого я оставил месяц назад. Это было другое существо. Существо уже почти метр в холке, если не больше.
Его ноги были длинными, жилистыми и еще немного неуклюжими, как у подростка, вымахавшего за лето. Лапы — огромными, непропорциональными телу, с уже явными волчьими когтями. Голова тоже казалась слишком большой для туловища, а уши торчали чуть обвисшими на кончиках лопухами.
В его облике читалась вся нескладность быстрого, почти взрывного роста. Но ни одна из этих деталей не имела теперь никакого значения перед одним подавляющим фактом: он был огромен и дик. По-настоящему дик. Густая черная шерсть вздыбилась на мощном загривке и вдоль хребта. Янтарные глаза были широко раскрыты, пасть приоткрыта, обнажая ряды белых, уже не щенячьих, а настоящих, длинных и острых волчьих клыков, влажно блестевших.
Он замер в пяти шагах, низко пригнув голову к земле, глядя прямо на меня, и издал низкое, вибрирующее, предупреждающее рычание, от которого по спине сами собой побежали мурашки. Это был не щенок. Это был молодой, но уже смертельно опасный, полноправный хищник.
Я замер, не двигаясь.
— Вирр? — произнес тихо, почти шепотом, но четко, растягивая имя.
Рычание оборвалось на полузвуке, будто перерезанное ножом. Его огромные, подвижные уши дрогнули, резко повернулись на звук моего голоса, ловя каждую вибрацию. Волк несколько раз моргнул. И тогда весь его вид, вся угрожающая поза переменились мгновенно, будто по щелчку. Опасность, дикость испарилась, как будто ее и не было.
Он странно, по-щенячьи, нелепо для своего нового размера отрывисто тявкнул и бросился вперед.
Среагировать, принять его правильно, я не успел. Он врезался в меня всей своей набранной массой, сбив с ног в глубокий холодный снег у подножия ели.
Тяжелое, горячее тело придавило грудь, шершавый влажный язык принялся лизать лицо, шею, руки с такой необузданной силой, будто пытался содрать кожу, стереть с меня все чужие запахи.
Он скулил, повизгивал, тыкался мокрым, холодным носом в лицо, виляя мощным хвостом так, что тот хлестал по снегу и по моим ногам, поднимая облака инея. От него пахло лесом, хвоей, мокрой звериной шерстью, прелыми листьями и чем-то безоговорочно своим — родным и диким одновременно.
Я лежал на спине в снегу, провалившись в сугроб, обнимая его мощную, дрожащую от безудержного возбуждения шею, и смеялся. Глупо, беззвучно, только сотрясаясь грудью, от души.
Все городские проблемы, все сложные расчеты, вся ярость на Ратникова — все это осталось где-то далеко, за пределами этого леса, за стеной.
Здесь, сейчас, было только это: колючий холод снега за шиворотом, горячее, пахнущее мясом дыхание на лице, шершавый язык на коже и простая животная радость от того, что меня помнят. Что меня ждали. Что связь, которую я создал с риском для себя, оказалась прочнее месяца разлуки.
Мы провели вместе весь остаток короткого зимнего дня и всю долгую, звездную ночь. Я развел небольшой, аккуратный костер, поделился с
